Она облизнула губы.
Отвращение прокатилось по моей спине.
Я знал этот взгляд.
Это был взгляд гротескного голода, когда мужчина смотрел на шлюху, которую он купил на ночь.
Я не был шлюхой.
Но моя учительница смотрела на меня так, как будто я был ею.
Густой страх заполнил меня, нашептывая ответы на вопросы, почему мисс Таллап придирается ко мне. Почему она наблюдала за мной больше, чем за другими учениками. Почему я чувствовал себя так напряженно рядом с ней.
Она чего-то хотела от меня.
Чего-то отвратительного.
Чего-то, что, блядь, она никогда не получит.
Я подошел к ней и положил свой тест на ее стол.
— Олин не заслуживает наказания. Скажите ей, что это была ошибка.
Ее лицо потемнело; она холодно рассмеялась.
— Ученик говорит учителю, что ему делать? — Она покачала головой, прищелкнув языком. — Вот этого никогда не будет.
Я раздул ноздри, изо всех сил стараясь сдержать ярость.
— Я сделаю это. Я отработаю наказание.
— Это же не ты разговаривал.
— Неважно. Олин тоже не разговаривала.
— Наказание получают те, кто его заслуживает.
Я содрогнулся. Ее слова были слишком близки к мыслям в моей голове. Дома мне приходилось несладко, но, возможно... я это заслужил.
Может быть, я был не так хорош, как стремился быть. Может быть, мой отец знал обо мне что-то, чего не знал я, и его побои были частью наказания, которое я действительно заслужил.
Я отогнал эти мысли. Если это так, то я переживу бурю. Но не позволю, чтобы Олин пострадала. Она никогда в жизни не делала ничего плохого.
Убрав кулак с ее стола, я отступил на шаг и понизил голос.
— Почему вы так меня ненавидите?
Ее глаза расширились.
— Ненавижу тебя? С какой стати ты думаешь, что я тебя ненавижу?
— О, я не знаю. Есть несколько причин.
— Ни одной реальной. — Она махнула рукой, ее взгляд снова остановился на моем теле. — А теперь беги.
— Я не ребенок. Я не «бегаю».
Она жеманно улыбнулась.
— О, поверь мне. Я знаю, что ты не ребенок, Гилберт Кларк.
Я скрестил руки от внезапного холода.
— Если бы не вы, я бы уже закончил школу. Я думаю, что наименьшее, чего я заслуживаю, это правда. Я вам не нравлюсь. Я понимаю. Я не против. Но не надо вымещать это на Олин. Она одна из ваших лучших учениц.
— Была, — она фыркнула. — Пока не начала тусоваться с тобой.
— Ее оценки по-прежнему отличные.
Мисс Таллап наклонилась над столом, бросив едва заметный взгляд на дверь и пустой коридор.
— Меня беспокоят не ее оценки.
Я тяжело сглотнул, когда ее глаза снова пробежались по моему телу, задержались на джинсах, а затем вернулись к моему лицу.
— Меня беспокоит то, что ты с ней делаешь. Она несовершеннолетняя. Тебя могут арестовать.
— Арестовать? — Я отступил назад. — За что?
— За то, что переспал с твоей невинной маленькой подружкой.
Я тяжело сглотнул. Мне совсем не нравился этот разговор.
Динамика была неправильной. Темы были неправильными. Учительница ни в коем случае не должна обсуждать личную жизнь ученика. Ни в коем случае нельзя использовать власть, которой она обладала, для осуждения и контроля надо мной.
Ужас пробежал по моему позвоночнику.
— Почему вас волнует, чем мы с Олином занимаемся во внеурочное время?
Она замолчала. Ее глаза вспыхнули, когда она показала, что складывает бумаги в аккуратную стопку.
— Меня не волнует. Но тебя это должно волновать.
— Почему? — Мурашки пробежали по моим рукам, когда ее лицо заострилось, отбросив притворство, которое она демонстрировала годами.
С короткой, натянутой усмешкой она прошептала:
— Ты умный мальчик. Ты все поймешь.
Она оставила меня стоять без слов, и с отвращением выбежала из класса, покачивая бедрами, с лукавой улыбкой на губах.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Олин
– Наши дни –
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что мы оба должны заплатить?
Мой вопрос повис в воздухе, когда я ступила на склад Гила. Он привез нас сюда на маленьком хэтчбеке, видавшем лучшие времена, с потрескавшейся белой краской и порванной обивкой. От него не пахло, не было никаких признаков регулярного использования.
Я держала язык за зубами всю дорогу.
Он не дал мне взять одежду и не спросил, нужно ли мне проверить квартиру. Он просто затащил меня в свою потрепанную машину и увез в то же место, откуда выгнал два дня назад.
Я пыталась быть рациональной.
Я пыталась быть терпеливой.
Но у меня кончается самообладание.
Гил не ответил на мой вопрос, двигаясь по просторному помещению тяжелыми шагами. Он выглядел сердитым. Злился на то, что я вернулась в его пространство.
Что ж, нас стало двое.
Самообладание, которое мне вдалбливал мой учитель танцев, немного пошатнулось. Мое самообладание, благодаря которому никто никогда не знал, насколько я одинока, пошатнулось.
Гил хотел меня.
Это было неоспоримо.
Гил защитит меня.
Это было проверено на практике.
Но... когда дело доходило до того, чтобы просветить меня о том, что происходит в его жизни, он всегда был хитрым. Ему всегда требовался аргумент, чтобы быть честным. Мне всегда приходилось давить и добиваться ответов.
Если бы я только надавила сильнее, когда он расстался со мной, мы могли бы спасти то, что он сломал.
Не позволяй ему скрывать секреты в этот раз, О.
Он закроется.
Исчезнет.
Снова.
Преследуя его, моя решимость не позволить ему разрушить нашу вторую попытку превозмогла потребность быть внимательным к его боли.
— Гил... ты не можешь просто притащить меня сюда, а потом игнорировать, понимаешь?
Он продолжал идти, его плечи сгорбились, как будто мой выговор причинил ему физическую боль.
— Гил. — Я побежала за ним трусцой, щелкая каблуками при каждом изящном шаге. Моя юбка в полоску была не совсем предназначена для быстрых шагов. — Ты не можешь этого избежать. Я заслуживаю объяснений.
Его руки сжались в кулаки, когда он остановился возле металлического шкафа, в котором стояли бутылочки с краской. Радуга цвета; все они ждали, когда их нанесут на кожу какой-нибудь женщины и сфотографируют.
Мне не понравились кисти в стеклянных банках. Мне не нравились свежие губки или аккуратные насадки его воздушного пистолета. Мне не нравилось ничего, связанного с его искусством, потому что мне было очень больно от того, что он превратился в чрезвычайно талантливого человека после того, как поделился со мной первыми зачатками этого таланта.
Никто больше не знал.
А я была слишком глупа, чтобы понять, насколько это было важно для него.
Мое разочарование переросло в нечто с более острыми когтями. Гнев, с которым я не справилась, вернулся. Гнев, который поселился глубоко внутри, метался, причинял боль, требовал ответов, которые я никогда не могла получить.
Гил украл мое сердце еще в молодости, но на этот раз он украл и мое тело. Он показал мне, как хорошо нам было вместе. Насколько глубока была наша похоть и тоска, но он просто захлопнул дверь перед моим носом.
В буквальном смысле!
— Ты мастер причинять мне боль в последние дни, Гил, — прошептала я застывшими, снежными словами. — Но я уже не молода и не собираюсь позволять своему разуму буйствовать от удивления — не так, как когда ты отверг меня в школе. Я отказываюсь лгать себе, как тогда... постоянно верить, что ты вернешься. Знаешь ли ты, какую пустоту я чувствовала, когда проходили месяцы, а ты не возвращался? Как трудно было быть честной и признать, что я тебе просто надоела? Я постоянно придумывала тебе оправдания: может, твоему отцу понадобилась помощь в семейном бизнесе? Может, у тебя внезапно не осталось времени на девственниц, когда в соседней комнате жили шлюхи. Это сломало меня, Гил, и я отказываюсь позволить тебе сломать...
— Не надо. — Его глаза метнулись к моим. — Не смей, блядь. Это то, что ты обо мне думаешь?
