Я беспомощно пожала плечами.
— Что? Что ты спал со шлюхами? Это был один сценарий.
— Были и другие? — Его ноздри раздувались.
— Их было много. Некоторые лучше, некоторые хуже. — Я позволила правде стать моим оружием. — Отсутствие ответов приводит к ужасным выводам. Ты ничего мне не дал, и я подумала о худшем. А теперь ты делаешь то же самое, и все, о чем я могу думать, — это ужасные, жуткие вещи. Мой разум снова придумывает болезненные гипотезы.
Его плечи напряглись, на лице отразилось отчаяние.
— Твои выводы будут лучше любой правды, которую я могу тебе дать. Я бы предпочел, чтобы ты думала обо мне самое худшее, чем узнала, на что я действительно способен.
Я замолчала.
— Все не может быть так плохо.
Он засмеялся, его тон был пустым.
— Все гораздо хуже.
— Ну... — Я медленно двинулась к нему, скрывая свою боль. — Позволь мне быть судьей. Скажи мне, и я помогу, чем смогу.
Он поднял руку, пытаясь не дать мне приблизиться к нему.
— Ты не можешь помочь с этим, Олин. Никто не может.
— Это не тебе решать.
— Мне. И я так и делаю. — Он провел рукой по губам, его глаза сузились в досаде. — Ты даже не должна быть здесь. Я не знаю, о чем я думал, возвращая тебя.
— Тогда позволь мне пойти домой. — Я скрестила руки. — Я вполне способна защитить себя...
— Ты не уйдешь.
— Ты не можешь держать меня здесь против моей воли.
Гил шагнул ко мне, его мощное присутствие выбило воздух из моих легких. — Я могу, если это означает, что ты останешься в безопасности.
— В безопасности? — Я моргнула, глядя в угрожающие зеленые глаза. — Как ты собираешься обезопасить меня, когда этот засранец был здесь? Он, вероятно, избивал тебя в этой самой комнате. Ты не сможешь обеспечить мою безопасность, если не поднимешь на него руку.
В его взгляде мелькнуло и исчезло что-то болезненное.
— Ты не знаешь, что говоришь. — Его брови нахмурились, и на лицо легла тень. — Ты не знаешь, во что ты ввязалась. — Его собственный гнев вышел из-под контроля, повысив его холодный голос до уровня метели. — Зачем ты увидела мою рекламу, а? Почему ты не могла держаться подальше? Остаться далеко от меня — забытой частичкой моего прошлого? Тогда ему было бы все равно. Я бы не ходил по этому чертову узкому тросу.
—Ты не можешь винить меня за то, что я нашла тебя. В жизни случаются загадочные...
— Жизнь — это самое трудное, что можно вынести. А ты... — Его грудь поднималась и опускалась, как будто он задыхался в попытке сделать полноценный вдох. — Ты делала ее намного лучше, когда мы были моложе. Но сейчас... ты делаешь все в тысячу раз хуже.
Мое сердце разбилось, кровоточа сквозь трещины.
— Это не входит в мои замыслы, Гил. Я пытаюсь помочь...
— А я пытаюсь уберечь тебя! Разве ты не можешь позволить мне делать это, раз уж я чертовски бесполезен во всем остальном?
Его крик эхом разнесся по складу, клокоча от ярости.
Он ущипнул себя за переносицу, склонив голову.
— Послушай, мне очень жаль. Я...
— Все в порядке, — я вздохнула. — Не знаю, почему я ожидала, что ты наконец-то доверишься мне.
Его глаза вспыхнули.
— Что это значит?
— Это значит, что ты никогда не рассказывал мне ничего в прошлом, так почему бы тебе начать сейчас? — Я не обращала внимания на то, как капает, капает, капает мое кровоточащее сердце.
Мы ходили по кругу.
Гил смотрел на землю, фактически отгораживаясь от меня.
Может, он и был талантлив в работе с кистью, но он также был талантлив в том, чтобы держать людей на расстоянии. Ледник, который отказывался таять или уступать.
Обойдя его, я взяла с металлической полки бутылку с краской. Его внимание последовало за мной, сосредоточившись на моих руках, когда я перекатывала темно-синюю краску слева направо.
— Ты можешь хотя бы рассказать мне о телефонных звонках? — Я подняла глаза, поймав его взгляд, когда медленно откручивала крышку.
— Телефонных звонках? — Гил нахмурился, достаточно отвлеченный моей, казалось бы, несвязанной темой.
— Те, на которые ты отвечал, когда отказался дать мне работу. В тот вечер, когда Джастин спорил от моего имени.
Гнев вспыхнул в его взгляде, он зарычал:
— Просто телефонный звонок.
— Я не думаю, что это был просто звонок. — Нанеся синее пятно на кончики пальцев, я потерла их друг о друга, размазывая пигмент. — Это заставило тебя передумать и нарисовать меня.
— Я решил, что мне нужны деньги.
— Деньги для шантажа. — Мои пальцы продолжали размазывать краску, в животе у меня бурлило. Я была рада, что мне есть на чем сосредоточиться, а не замерзать на холоде от Гила.
— Перестань пытаться соединить точки, которых нет, Олин. — Он не сводил с меня глаз, словно ненавидел, что я прикасаюсь к его вещам.
— Я думаю, что связь есть. — Я подняла голову, изучая, как близко я была к тому, чтобы подтолкнуть его к краю.
Надавить сильнее.
Заслужить ответы.
Быть готовой бежать, если он сорвется.
— Неважно, что ты думаешь. — Его тело вибрировало от напряжения, а в глазах теплилась слабая искорка похоти. Вожделение к моим рукам, когда я выгибала запястья и танцевала в воздухе перепачканными синевой пальцами.
Он достаточно наблюдал за мной, когда мы были моложе, и мои танцы были для него прелюдией. Тяжелый фокус, эротическая цель его желания.
Танцуя для него, я окуналась в свет запретных, греховных вещей.
Мой живот подпрыгнул, когда Гил втянул воздух, не в силах оторвать взгляд от моих разукрашенных рук.
— А телефонный звонок, который прервал наш первый поцелуй? — Я коснулась рукава своей кремовой блузки пальцами с синими кончиками, переключая тему, ставя на себе метку. — Это тоже было неважно?
Его челюсть сомкнулась, когда горячее желание охватило нас. Чувственность внезапно переплелась с разочарованием.
— Это вопрос с подвохом, — проворчал он.
— Как это вопрос с подвохом?
— Если я говорю, что это было неважно, значит, наш поцелуй выглядит так, будто он ничего не значил. Но если я скажу, что это был самый важный телефонный звонок в моей жизни, тогда ты будешь оправдана в том, что затронула эту тему.
Я мягко улыбнулась, даже когда мое сердце упало.
— Так что же? Наш поцелуй что-то значил? Или это была просто ошибка? — У меня закончились краски. Я не хотела прекращать соблазнять его и разрушать. Схватив бутылку, я вылила лужицу насыщенного королевского синего цвета себе на ладонь.
Я с готовностью совершала акт вандализма в отношении собственной одежды, когда у меня не было свободных средств, чтобы купить еще. Жажда прикоснуться к его краске. Владеть ею, как он. Чтобы доказать, что то, что он ценил, можно заимствовать, пробовать, брать.
И через все это Гил застыл, как охотник. Охотник, который очень хотел бы наброситься.
Быстро растущая между нами потребность подталкивала меня к безрассудству.
Его голос был хриплым от страсти.
— Я не могу на это ответить.
— Можешь.
— Нет, не могу, — он застонал, глядя, как краска медленно сочится сквозь мои пальцы.
Плюх.
Плюх.
Плю...
Гил просунул свою руку под мою, ловя голубые капли, его взгляд не оставлял меня.
— Я не люблю расточительство, О.
Такое простое, отрывистое предложение, но оно обжигало чем-то мощным и страстным.
Я задрожала, когда намеренно опрокинула свою ладонь, посылая густую реку голубого цвета в его ладонь.
— И мне не нравится, когда меня оставляют в неведении.
Он посмотрел на краску в своей руке. Его челюсть работала. Его глаза вспыхнули.
— У тебя нет выбора.
В нашем споре было что-то опасное.
Мой взгляд остановился на его красивом, измученном лице, приглашение хрипло звучало в моем голосе.
— Я выбираю не потерять тебя во второй раз.
В мгновение ока Гил потянулся к моему горлу, его кожа была скользкой и холодной от синевы.
Я задохнулась, когда его пальцы сомкнулись вокруг меня, вдавливая пигмент в мою плоть. Он тек между нами, густой и насыщенный, стекая по моей груди и попадая в декольте.
