твоего брата появится что-то подходящее у меня на канале или там, где мы курируем, непременно о нем вспомню.
— Спасибо, — грустно улыбаюсь.
Закрыв дверь, сразу же возвращаюсь на кухню и убираю после завтрака. Обычно этим занимается наша няня, но сегодня они с самого утра гуляют с Лией в парке.
Настраиваю воду в душевой погорячее, чтобы согреться, а затем выбираю в гардеробе шерстяной брючный костюм, который отлично подходит весенней, немного ветреной погоде.
До выхода из дома связываюсь со своим агентом:
— Свет очей моих, королева драмы Шувалова-Бельская, экс-Варшавская, будущая Багдасарова!..
— Жора! — я посмеиваюсь и поправляю уложенные волнами волосы. — Прекрати!..
— Контракт переподписала? — его голос грубеет. — В понедельник должен отвезти его продюсерам этого мыла.
— Зачем ты так? Я все подписала, завтра завезу и… у «Измены» отличный сценарий!
— Дагамноэтот твой сценарий, — ворчит друг детства. — Еще хуже, что в какой-то момент ты со мной решила не советоваться, Катенок. Твой мавр плохо на тебя влияет, но я тебя понимаю. Любовь зла…
— Подожди, Жора. Это было прежде всего мое решение — согласиться. Тем более мы как раз успеем все отснять до кинофестиваля и старта проката фильма о бабушке Ане. Ты, кстати… не знаешь, там все согласовано? — захожу издалека.
— А что, твой бывший не делится информацией?
— Ты ведь знаешь, мы почти не общаемся…
— Да нормально все будет. В Министерстве культуры настроены положительно, это мне по секрету шепнули. «Любовь в пуантах» выйдет в прокат этим летом. Вопрос решенный, но не знаю, в курсе ли Варшавский.
— Надеюсь, он об этом знает, — успокоившись, меняю интонацию: — Я тебе, на самом деле, позвонила по другой причине. Генри…
— О!.. Кто-то из вашей семейки решил вспомнить об изгнанном волке из стаи?
— Жора! Зачем ты так? Ты ведь знаешь, как я люблю брата!.. Никто не способен изменить мое мнение о Генри. Тем более отец. Он часто бывает вспыльчив, и конфликт назревал слишком давно…
— Это точно. Антон Палыч его никогда не жаловал…
— Ты ведь знаешь, где Генри сейчас? Скинь мне его адрес, я хочу встретиться, чтобы поговорить с ним.
— Он не хочет никого видеть…
— Уверена, что ко мне это не относится! — настаиваю. — Жора, я тебя умоляю…
— Ладно, Катенок! Лови.
Через несколько минут поверженный Сташевский отправляет мне московский адрес. Моя взяла!..
Подхватив ключи, спешно выхожу из квартиры, страшно волнуясь.
С братом в последнее время происходят странные вещи: он уже давно стал дерганным, нервным, кроме того, около двух недель назад в нашей семье разразился страшный скандал. Его причиной стали множественные публикации в прессе. «Генрих Шувалов-Бельский задолжал московской тусовке», «Сын известного драматурга не в силах раздать долги», «Великие предки не помогли: Шувалов-Бельский опозорился» — это лишь малая часть уничижительных заголовков.
Отец, как и обычно, не выдержал такой огласки и, по словам Насти, сразу выставил Генри из дома. С тех пор брат перестал выходить на связь даже со мной.
Улица, на которую приводит встроенный в телефон навигатор, мне с детства знакома. Здесь находится квартира Инги Матвеевны. Как-то наша домоправительница сломала ногу — последствия уборки в шуваловской библиотеке — и целый месяц была на больничном. Отец разрешил нам ее навещать.
— Кто там? — спрашивает Генри из-за двери. Его голос узнаю сразу же.
— Это... я, Катя, — озираюсь по сторонам, чувствуя себя неуютно.
Слышится щелчок в замочной скважине.
— Привет. — Прохожу внутрь и вдыхаю давно забытый аромат — что-то ванильное вперемешку со старинным запахом дома.
— Как ты здесь оказалась? — гремит брат, закрывая за мной дверь вдобавок на дверную цепочку. — Жорик сдал?
— Почему до тебя не дозвониться? — спрашиваю, отставляя туфли в сторону и передавая Генри пальто. Взбиваю пальчиками прическу. — Это несправедливо поступать так с теми, кто тебя любит.
— Прости, — буркнув, он уходит на кухню.
Я оглядываюсь, вспоминаю старинный буфет, высокие деревянные двери и окна, даже улыбаюсь потертому натюрморту на стене.
Детство так быстротечно... Словно песок сквозь пальцы: раз — и его уже нет.
Я обязательно должна сделать так, чтобы Адам смог присутствовать на празднике нашей дочери и не вынуждать его ехать в Шувалово. Лия должна чувствовать: все близкие рядом, и они ее очень любят. Это важно!..
— Чай будешь?.. — Генри ставит чайник на плиту. — Кофе тоже есть, но не советую. Переплюешься…
— Спасибо. Чай.
Сажусь за стол и медленно осматриваю свои любимые два метра: босые ноги, узкие бедра, вновь постройневшие плечи и светлые густые волосы, оформленные в творческий беспорядок.
На Генри обычная светлая футболка и серые спортивные штаны.
— Я переживаю… Что с тобой происходит? — нетерпеливо спрашиваю, когда передо мной оказывается миленькая кружка с дымящимся чаем и фарфоровая сахарница.
Он устраивается напротив и складывает руки на столе. Я — признаюсь, без всякого удовольствия — рассматриваю их пристально, но ничего подозрительного не нахожу.
В жизни детей известных родителей чего только не бывает, слишком много искушений вокруг, да и деньги имеются. Мы все это видели, проходили с нашими общими знакомыми, иногда осуждали, порой все заканчивалось плачевно: рехабом или реальным сроком.
— Расскажи мне, ты… что-то употребляешь? — осторожно спрашиваю. — Поэтому тебе нужны деньги?
— Ты с дуба упала, сестренка? — ворчит Генри и… усмехается.
На секунду становится таким же, как раньше.
Я выдыхаю. Мне казалось, это самое страшное...
— Возможно, азартные игры?..
— В последний раз играл в «Монополию». С тобой же. Это было лет десять назад, и я ободрал тебя как липку.
— Я помню, — слабо улыбаюсь и вновь становлюсь серьезной.
Генри хмурится. Нервничает.
— Тогда что с тобой происходит?..
— Ничего, — он отворачивается и тяжело вздыхает.
— Но… кто все эти люди, у которых ты брал в долг? И зачем? Где эти деньги, Генри?
Он растирает лицо ладонями и, резко качнув головой, смотрит на меня.
— Не могу тебе этого рассказать, Катя…
— Почему?..
— Потому что тогда... ты меня возненавидишь…
— Глупости! — я обхватываю его ладони и крепко сжимаю. Сожалею, что со своими личными переживаниями и заботами об Армане и Лии забыла о брате. — Такого точно не случится!.. А Аня, — прищуриваюсь, — знает?
— Нет. Я… думал, об этом вообще никто не знает. Ни одна
