живая душа... — он грустно усмехается. — Оказалось, сильно ошибался.
— Тебя... шантажируют? Да? — предполагаю и, судя по тому, как брат резко отшатывается, понимаю: попала в точку. — Кто… кто это делает, Генри?
— Я не знаю, Катенок. У меня башка не варит. Я пытался заплатить, потратил все, что у меня было. Занимал у Аньки, у Александрова, у Григоровича… У тебя просил, помнишь?
— Да, — киваю. — Сумма была небольшой, я думала, ты просто забыл отдать. Напоминать не стала…
— Спасибо. Ты настоящий друг.
— Но... за что ты им платишь? — снова допытываюсь.
Во вдумчивом взгляде проскальзывает что-то вроде страха. Или... вины?
Будто случилось что-то страшное, но я об этом пока не знаю.
— Что ты сделал, Генри? — пугаюсь и еще раз сжимаю дрожащие мужские ладони.
— Помнишь… — он громко откашливается, прочищая горло. — Помнишь, ты говорила, что машину Варшавского перед тем, как он ушел на встречку... и вы врезались в Ивановых, кто-то… кто-то подрезал?..
— Конечно, помню. Адам точно был не виноват, но… — У меня во рту тоже становится сухо, а пальцы инстинктивно разжимаются и соскальзывают на колени.
Неверяще качаю головой.
Глаза Генри увлажняются, становятся беспокойными, дыхание учащается, а слова превращают мои внутренние переживания в катастрофу:
— Это был я, Катя!.. Этот кто-то — я!
Глава 40. Катерина
Осознание приходит не сразу.
Позже.
Пока Генри оправдывается (разве можно в такой ситуации себя оправдывать?), я разглядываю свои дрожащие ладони и вспоминаю холодную позднюю осень почти пятилетней давности.
Ночь, после которой все изменилось.
Для меня, Адама и для нашей пятимесячной дочери те минуты стали роковыми. Да, мы остались живы, но… наша семья умерла. Что-то светлое закончилось тьмой. Что-то более хрупкое, чем человеческая жизнь, но не менее важное и дорогое.
И да...
Мне казалось, я все про себя и бывшего мужа знаю. Думала, огонь внутри давно погас, но снова отправляюсь туда, в прошлое, и чувствую нестерпимое жжение в груди. Лицо вспыхивает, в шерстяном костюме становится жарко.
Это несправедливо.
Стискиваю скатерть.
Неправильно.
Смотрю на брата через призму того, что он говорит...
В голове образ Адама. Его бледное лицо в момент аварии, безжизненная маска — после, бессонница, ночные кошмары, наши глупые ссоры... Я так старалась. Клянусь, всеми силами пыталась сдвинуть бетонную плиту, что накрыла его своим весом, но не смогла.
И, в конце концов, ни один человек не заслуживает нести вину за другого и пожинать ее ядовитые плоды в виде всеобщего презрения и любого рода наказания.
— Я торопился, Катя… Очень торопился. Отец позвонил, спросил, где я, почему меня снова нет на долбаном ужине, орал как потерпевший, что вы тоже куда-то уехали. В тот день была презентация нового альбома рок-группы...
— Ты был пьян? — догадываюсь.
— Не помню, — он понуро качает головой.
— Значит, был?
— Я. Не. Помню. Катя! Возможно, я выпил шампанского... Немного...
Это снова страшный сон! Только мой!..
— Поверить не могу, Генри. Ты сел за руль в состоянии алкогольного опьянения! Ты виновник той аварии!..
— Если я и выпил, то не больше бокала... Ты ведь помнишь? Дорога обледенела, я решился на опасный маневр, не знал, что это вы… Я не знал!..
— Но ведь потом узнал! — громко обвиняю. Не сдерживаюсь.
Крупные слезы скатываются по щекам и падают в вырез пиджака, как шипящее масло, которое только распаляет жжение в груди.
Генри еще больше путает свои волосы пальцами и качает головой, его глаза остаются стеклянными и испуганными.
— Черт возьми, меня тогда накрыло. Видел, как вас занесло, но не знал, что это машина Варшавского. Было темно, говорю же: сильно торопился. Приехал домой, только припарковался, как он позвонил и попросил забрать тебя…
— Ты мог сразу сказать, Генри. Ты мог нам все сказать.
— Не мог, — он повышает голос и тоже злится. — Я не мог. Ты хоть представляешь, что бы сказал отец? Меня бы тут же отправили на освидетельствование, раздули бы эту историю на всю страну, полоскали бы нашу фамилию во всех желтых газетенках. Шуваловы-Бельские не участвуют в скандалах!
— Ах, нашу фамилию? — разозлившись окончательно, вскакиваю с места. Вот-вот взорвусь. — А то, через что прошел Адам и как говорили о нем? Что он пережил? И я вместе с ним. Этого ты не заметил, Генри? На это тебе было наплевать?
— Я хотел рассказать на следующий день. Потом решил выждать время... Началось следствие, я еще больше испугался и…
— Ты спрятал повестку, чтобы Адам не смог защититься и его побыстрее осудили!..
Вместо ответа брат опускает голову и шмыгает носом.
Я оказываюсь полностью права и продолжаю сопоставлять факты:
— А потом ты постоянно говорил о нем плохо! Обвинял Адама в том, что он нас бросил, и устраивал показательные выступления, когда ездил к нему с Жорой, чтобы подраться. Ты изображал из себя заботливого брата, защищающего меня от преступника, как ты называл Варшавского…
— Катя… Пожалуйста… — умоляет.
— Но преступник — это ты, Генри! Это ты! — со злостью хватаю свою сумку.
— Пожалуйста, только не уходи сейчас, Катя, — тихо просит он и поднимает бледное лицо. — Я знаю, что виноват. Просто струсил. Не смог!.. Но я не хотел вам зла, не хотел, чтобы вы расстались и тем более чтобы Лия страдала, этого тоже не хотел.
— Кто тебя шантажирует, Генри? — так и не решив, что делать дальше, вцепляюсь в кожаный ремень.
— Я не знаю, — брат сжимает челюсти и смотрит в окно. — Пишут в мессенджере раз в месяц с удаленного аккаунта.
— Разве так можно?
— Значит, можно, — усмехается.
— Куда ты отправляешь деньги?
— На электронные кошельки. Каждый раз цифры отличаются. Всегда разные.
— Что они сделают, если ты не заплатишь, Генри?
— Опубликуют видеозапись, — он прикрывает глаза и растирает лицо покрасневшими ладонями. — В длинномере, от удара которого уходил Варшавский, был установлен видеорегистратор.
— Почему водитель не предоставил ее следствию?
— Я не знаю, Катя! — раздраженно отвечает. — Я ничего не знаю. Кроме того, что я сейчас на дне. Отец выгнал из дома, работы нет, потому что он запретил всем своим знакомым нанимать меня даже световиком, деньги тоже никто не дает…
— Надеюсь, ты не думаешь, что
