коротким выдохом я принимаю единственно возможное решение.
Выйти в подъезд стоило хотя бы ради того, чтобы полюбоваться растерянностью Олега, переводящего взгляд с меня, на дверь, в которую он только что стучал, и обратно. Он сверяется с адресом на дисплее телефона, но качает головой, так ничего и не поняв. Так дети в цирке смотрят на шарик, который только что был в руке фокусника, а через секунду оказался в кармане кого-то в зрительном зале.
— Ну? — заявляю я без приветствий, скрестив руки на груди. Фокусники не объясняют секреты своих трюков, и я не собираюсь объяснять ничего Фомину. Наоборот, жду объяснений от него: — Зачем ты приехал?
— Поговорить, — растерянно повторяет Олег.
Очевидно, он успел сочинить какую-то речь — он это умеет, но мой внезапный маневр выбил нужный текст у него из мыслей. Я кривлюсь:
— Олег, я ведь уже объяснила тебе всё…
Утро — не лучшее время для выяснения отношений, а подъезд пятиэтажки — не лучшее место. Ситуация усугубляется тем, что едва Фомин открывает рот, чтобы что-то ответить, у драмы появляется третий участник. Глупо ведь было ждать, что Костя останется ждать за дверью — он точно так же опаздывает на работу, как и я. Поэтому, когда Семенов невозмутимо выходит в подъезд и закрывает дверь ключом, Олег какое-то время так и стоит с открытым ртом, а я — наблюдаю за тем, как замешательство на его лице сменяется обидой, досадой и… болью. Бли-и-ин.
Семенов смотрит на Фомина с ленивым интересом, но глаза его при этом слегка прищурены. Так смотрят на надоедливую муху на подоконнике, раздумывая: прихлопнуть её, или сама в окно вылетит. Олег смотрит на Семенова не лучше. Где-то на перекрестке этих взглядов моя старая жизнь пересеклась с новой — так неправильно и абсолютно невовремя.
— Значит ты сбежала от меня… к нему? — кивнув на Костю, спрашивает Фомин, обретя, наконец дар речи.
Семенов не вмешивается, хотя точно мог бы. Просто останавливается за моей спиной на лестничной клетке, ставшей от его присутствия ещё меньше.
— Я сбежала не от тебя, — ворчу я, понимая, что не могу оставить реплику без ответа. — И не к нему. И вообще не сбежала. — у меня просто в квартире проводку меняют.
Олег недоверчиво поднимает брови:
— Тебе по первому требованию освободили бы в Меркурии президентский люкс, Алина, ты же знаешь.
Он вообще смотрится в полумраке маленького подъезда неуместно в брендовой одежде, с прической и укладкой из барбершопа, с дорогим парфюмом. Костя выглядит полной противоположностью: одетый в форму, невыспавшийся и пахнущий осенью. Первый — холёный и породистый, второй — простой и самобытный. Тем страннее моё иррациональное желание уехать с Семеновым, когда он напоминает о своем присутствии коротким:
— Мальвина, ты идешь?
Он мог бы обратиться иначе, но предпочел обозначить наши отношения чем-то большим, чем соседские или рабочие. Вижу, как это раздражает Олега, но отчего-то совсем не злит меня. Разобраться бы в чувствах, но сейчас некогда. Ринкин совет очень пригодился бы, но сестра, как назло, не спешит давать советы.
«Как бы ты ни поступила сейчас, разобьешь чьё-нибудь сердце, — нехотя отвечает она. — Я и без того всё запутала, вот и не вмешиваюсь».
В мои планы на сегодня совершенно не входило разбивание чьих-то сердец. И не на сегодня тоже. Идиотская ситуация, как ни крути, но Ри права: всё запуталось. А распутывать нужно мне.
С Костей я объяснюсь потом, вечером. С ним всё не настолько сложно и непонятно. А с Фоминым нужно не только расставить точки над «ё», но и задать ему несколько важных вопросов.
— Олег меня отвезёт, — равнодушно произношу я, стараясь не смотреть на Семенова.
— Хорошо, — холодно кивает он и, не оборачиваясь, спускается по лестнице.
Когда хлопает подъездная дверь, сообщаю Фомину:
— У меня есть сорок минут. Поехали.
Он послушно идёт за мной, стараясь не прикасаться ни к чему вокруг, словно перила, исписанные граффити стены или почтовые ящики могут быть заразными. Произносит устало:
— Алин, я не могу так больше. С тех пор, как ты уехала, у меня ощущение, что жизнь окончательно расползается по швам. Как ты сумела снова жить? Как смогла взять себя в руки?
Мы выходим из подъезда и направляемся к черному Эскалейду. Олег часто мотается по командировкам, и не водит машину сам, предпочитая ездить с водителем. Сажусь на заднее сиденье, боковым зрением отмечая, как отъезжает с парковки Камри Семенова.
— Просто сменила обстановку и отвлеклась на работу. — Откинувшись на спинку, отворачиваюсь от окна и ловлю взгляд Олега: — Я найду её убийцу.
— Тебе хорошо, у тебя есть стимул, — вздыхает Фомин и признаётся: — А я совсем расклеился.
Водитель, привыкший к тому, что в его присутствии проходят и более важные разговоры, абсолютно невозмутим. Я прошу его ехать к следственному отделу, а Олегу отвечаю:
— У тебя есть Меркурий. Есть семья. Есть мой отец, в конце концов…
— Даже твой отец понимает, что один, без Рины, я не вывожу, — раздраженно бросает собеседник. — Вернись, пожалуйста. Ты нужна и мне и ему.
Фомин ловит мои пальцы и переплетает со своими на широком кожаном подлокотнике. Это вызывает тепло и трепет внутри. Не мои — Ринкины. Теперь я научилась их различать, поэтому не выдергиваю руку. Даю ей побыть с Олегом, а ему — даю успокоиться хотя бы таким, суррогатным способом.
«Скажи ему, что он обязательно справится, — просит Ри. — Что я верю в него. Что люблю. Что знаю, на что он способен».
— Ты справишься, Олег, — повторяю я. — Всегда справлялся. Она верит в тебя… верила.
Фомин коротко выдыхает, словно я только что его ударила. Стискивает пальцы в ладони почти до боли. Жмурится. Замирает.
— Вернись, — тихо просит он. Не знаю, кому Олег говорит это — мне, или сестре. Возможно, мы обе перепутались в его голове так же, как в моей. — Вернись, пожалуйста.
Он тянет меня к себе заставляя наши лица оказаться на расстоянии десятка сантиметров. Это предпоцелуйное расстояние. Фомин пахнет мятой и ирисом. Он — весна, но мы всегда были с ним слишком разными.
Ринка ждёт поцелуя, а я ловлю себя на легком раздражении:
— Почему тебя не допросили по делу? — шепчу я в его приоткрытые губы. — Ты ведь должен был дать показания?
Олег
