телефонный звонок:
— Да, пап. — Прижимаю трубку к уху плечом, продолжая нарезать на ломтики помидор.
Вряд ли я ответила бы ему так сразу, если бы не остаточное ощущение тепла от возвращения Ринкиного норфолка. После него хочется тянуться к семье или тому, что от неё осталось. Но папа вряд ли знает, кому обязан этой любезностью, поэтому переходит сразу к делу, строгим тоном интересуясь:
— Алин, сколько это может продолжаться?
— Что именно? — рука с ножом замирает над доской.
Холод в его голосе растворяет приятное тепло в груди, разъедает едким ацетоном. Зря я вообще трубку взяла.
— Твои игры в следователя, — произносит он жестко. — Пока Ри была жива, ты могла себе это позволить, а теперь — пришло время подумать о семье.
— Семья сейчас — это мы с тобой, — отвечаю я сухо. — Поэтому так сразу и говори, что подумать я должна о тебе, а о своих предпочтениях и приоритетах забыть, верно?
Он ведь понимает, что я — не Ринка. Это её можно было легко сломить разговорами о долге и прочем. Это она была правильной и послушной. Я — нет.
— Неверно, — ворчливо отзывается папа. — Но в том, что остались только мы с тобой, ты права. А Меркурий, в отличие от твоей работы, приносит доход. Я не вечен, Алина, и должен буду передать бизнес в надежные руки. И предпочёл бы уйти на покой, зная, что ты обеспечена…
— Я обеспечена? Или твоя безбедная и комфортная старость? — Нож в моих руках снова принимается шинковать помидор с прежней скоростью.
— Прекрати, — обрывает собеседник. — В отличие от тебя, Арина понимала, что за каждым моим действием и решением всегда стоит забота о вас!
— Передай Меркурий Олегу. Раньше он неплохо справлялся, — напоминаю я, проглотив упрек о Ринкином превосходстве. — И ты доверяешь ему, разве нет?
— Я готов был передать ему полное управление Меркурием только в случае его брака с твоей сестрой. Общество стало бы акционерным и основным акционером всё равно осталась Арина. И я согласен на этот вариант только в том случае, если ты займешь ее место…
Резко отдергиваю руку от доски, но лезвие уже успело до крови порезать палец. Тяжелый нож с оглушительным грохотом падает на керамогранитный пол.
— И Фомин, судя по всему, согласен на этот твой «вариант»⁉ — взрываюсь я, зажимая порез второй рукой. — Поэтому он приезжал ко мне? Как вы оба могли додуматься до такого?
— Он сказал, что ты можешь на это согласиться…
Хорошо, что Фомин приехал до этого разговора, а не после, и скинул неприятный разговор на папу, иначе я еще с утра придушила бы Олега голыми руками. Головой понимаю их логику идей древнего левирата[1]. Там, где замешаны деньги, чувствам нет места, а моя работа в следствии кажется папе глупой прихотью на фоне возможности сохранения семейного бизнеса и безбедного существования. Я выгляжу в его глазах неблагодарной дрянью, не умеющей ценить то, чем меня обеспечивали с рождения. Невидимые часы внутри снова тикают оглушительно громко. Эмоции бьют через край, и я не могу их остановить:
— Извини, конечно, что погибла не та твоя дочь, которой следовало бы это сделать! — рявкаю я в трубку и тут же обреченно выдыхаю: — Блин, пап, да я даже к крысе своей лучше отношусь! Разбирайся сам и с Олегом, и с Меркурием. У вас друг с другом гораздо больше взаимопонимания, чем со мной!
Положив трубку и швырнув на столешницу телефон, поднимаю глаза на Семенова, ставшего свидетелем окончания разговора. Я даже не обратила внимания, когда он появился в кухне — только из душа, с взъерошенными влажными волосами и в липнущей к коже футболке. Он с тревогой во взгляде оценивает обстановку и поняв, что ничего критичного не случилось, молча поднимает с пола нож и бросает в раковину. Выкладывает мясо из гриля на тарелку. Дорезает овощи и заправляет маслом салат.
Всё это происходит в тишине, в которой я понятия не имею, как начать разговор. Нужно поблагодарить его за норфолк и возможно, объяснить свое поведение, но я молчу, сунув в рот окровавленный палец — порез, к счастью, неглубокий и пройдет сам.
«Если ты объяснишь ему, он поймёт, — советует Арина, но я не уверена в том, что это будет правильным решением. — Семенов ведь тоже рассказал о себе чуть больше необходимого простой вежливостью».
— Пойдем, телек посмотрим, — предлагает Костя с таким невозмутимым спокойствием, словно только что ничегошеньки не случилось. — Там Железного человека показывают.
— Я Железного человека терпеть не могу, — тихо отвечаю я, наблюдая за тем, как он уносит в гостиную тарелки и приборы. — И вообще уже его смотрела.
— Я тоже, раз сто. — Он выглядывает из гостиной и, подойдя ближе, касается ладонью спины, подгоняя: — Пойдем, Мальвина.
Семенов гасит свет. В зале он уже погашен, потому что телевизора достаточно. Послушно иду, на автомате переставляя ноги. Сажусь на диван и принимаюсь за еду, пока Тони Старка на экране похищают террористы. Костя сначала пытается улечься рядом, но потом приносит вторую вилку и принимается вытаскивать овощи из моего салата.
— Ты сказал, что не будешь ужинать, — напоминаю я.
— Обстоятельства изменились. — Он утомленно улыбается и отправляет в рот еще одну вилку с салатом. Объясняет с полным ртом: — Я сказал это до того, как ужин стал аппетитно пахнуть прямо перед моим носом.
Приходится подвинуть журнальный столик с тарелками на середину. Объяснить Косте произошедшее на кухне тоже приходится, поэтому я начинаю издалека:
— Меркурий когда-то был одним маленьким, но уютным отелем — детищем родителей еще до нашего с Ринкой появления. Они начинали с нуля, еще совсем молодыми, работали не покладая рук на голом энтузиазме.
Семенов не перебивает. Не смотрит на меня, делая вид, что содержимым тарелок увлечен гораздо больше. Он хорошо разбирается в людях и знает, как правильно слушать. Так, чтобы хотелось рассказывать. Деклешев прав. Умение слушать — сильнее кулаков, и Костя это умение хорошо освоил. Полумрак, слабое мерцание и приглушенный звук телевизора делают происходящее илюзорно-ненастоящим, словно утро сотрёт сегодняшний вечер из памяти.
— Когда мама забеременела, отель успел разрастись и стать достаточно доходным за счет сервиса, комфорта и удачного расположения, — продолжаю я. — Мама была идейной и Меркурием по-настоящему болела. Ожидая
