дурака. Он не пошел сразу в участок, чтобы не отвлекаться от подготовки к экзаменам.
Той ночью на улице Славы повторилась сцена двадцатилетней давности. Десяток активистов народной дружины вместе со свидетелем Бянь Тецзюнем задержали насильника и доставили его в полицейский участок. Единственным диссонансом стал очередной приступ отца Ван Айго – старик вылез на балкон и орал:
– Да это же божество!
Но Ван Айго было не до отца. Он строго наказал участникам акции: собрание в фруктовой лавке остается тайной улицы Славы. Навек.
* * *
Полиция немедленно задержала дурака и зафиксировала показания Бянь Тецзюня. Получить свидетельские показания от потерпевшей Чжэн Сяоянь не удалось – девушка находилась в крайне нестабильном эмоциональном состоянии. Впрочем, это не стало проблемой, так как, согласно заключению экспертизы, дурака признали полностью невменяемым. Учитывая его опасные действия, его отправили на принудительное лечение в больницу города С.
Так буря утихла. На улице Славы вновь воцарилось привычное спокойствие. Даже лучше прежнего – ведь дурак исчез.
Однако это затишье длилось недолго. В ночь перед экзаменами Чжэн Сяоянь, которую родители держали взаперти, сбежала. Она пришла к дому своих будущих свекра и свекрови и повесилась на ремне от брюк на трубе отопления. Утром Бянь Тецзюнь, окруженный заботливыми родителями, вышел из дома и сразу увидел тело Сяоянь, висящее в воздухе. Он тут же потерял сознание.
Об экзаменах не могло быть и речи. Хуже того – Тецзюнь сошел с ума.
Так на улице Славы стало на одну красивую продавщицу фруктов меньше, зато появился новый сумасшедший – полуголый, вечно бормочущий что-то невнятное.
И все же тайна так и не раскрылась. Жители улицы Славы по молчаливому согласию хранили этот секрет. Но это породило другую странность. Хотя люди по-прежнему ходили на работу, покупали продукты и готовили еду, при встрече они стали внимательно оглядывать друг друга, а в уголках их губ застыла загадочная улыбка.
«Да, я знаю твой секрет, ты знаешь мой».
Но самое главное – этот секрет не имел ничего общего со славой.
Тайна улицы Славы в конце концов привела ее к неотвратимому упадку. Все, у кого была возможность уехать, больше не могли выносить зловещей атмосферы. Постепенно жителей становилось все меньше, а былое величие кануло в небытие.
Через несколько лет власти решили расселить улицу Славы для коммерческой застройки. Оставшиеся жители бежали отсюда с почти панической скоростью. Лишь семья Ван Айго осталась – они надеялись выбить больше компенсации за снос.
Так люди стали часто видеть, как Ван Айго катит инвалидную коляску с отцом по опустевшей улице Славы. Старик слабел с каждым днем – его голова беспомощно клонилась набок, слюна стекала по груди, а губы шептали:
– Это божество…
Ван Айго только фыркал в ответ:
– Если этот дурак – божество, то я сам Будда!
В тот день погода была отвратительной – темные тучи клубились в небе, глухо грохотал гром. Ван Айго пораньше завез отца домой. К полуночи начался ливень. Тяжелые капли барабанили по крышам старых домов, словно монотонная песня.
Под утро – а дождь и не думал прекращаться – поднялся ветер. И тогда ржавая табличка на въезде на улицу Славы бесшумно рухнула. Слова «Улица Славы» растворились в грязной воде – как будто их и не было.
Ямочки
Когда она поспешно приехала в больницу, он как раз отсасывал мокроту у женщины. Она остановилась у двери, переводя дыхание и глядя на его спину.
Он похудел. Из-под помятой куртки выпирали лопатки. Обычно прямая спина сейчас казалась сгорбленной. Когда он слегка повернулся, она увидела его сальные всклокоченные волосы и полоску белой кожи над ухом.
Палата оказалась не такой чистой и светлой, как она представляла. Стены были в пятнах, кое-где облупившаяся штукатурка обнажала серый бетон.
В палате стояли четыре койки. На двух лежали пациенты. На второй у окна – его женщина.
Соседнюю занимал истощенный мужчина. На табуретке рядом сидела полная, неряшливо одетая женщина, которая с любопытством разглядывала ее. Почувствовав этот взгляд, она собралась с мыслями и вошла.
Шаги заставили его обернуться. Увидев ее, он лишь слегка улыбнулся в знак приветствия и снова занялся своей работой.
Его молчание смутило ее. Она не знала, куда деть принесенные цветы, поэтому просто молча встала рядом, глядя на лежащую женщину.
Женщина была совершенно не похожа на ту, что она помнила.
Раньше в его доме она видела фотографии – кудрявая девушка с двумя передними зубами как у кролика и по-детски непосредственной улыбкой. Во время тех тревожных послеобеденных часов, когда он в ванной уничтожал следы их встреч, она лежала обнаженной на кровати, вдыхала легкий цветочный аромат одеяла и иногда обнимала плюшевого кролика на подушке. Это напоминало ей о присутствии другой женщины в этом доме, и это чувство оставляло странную опустошенность даже после страсти.
Теперь женщина изменилась до неузнаваемости. Кудри сбриты, короткие волосы не скрывали извилистых уродливых шрамов. Одутловатое лицо, покрытое нездоровым румянцем. Мужчина медленно двигал аспирационной трубкой во рту больной, и между опухшими губами были видны дыры от отсутствующих зубов.
Наконец он закончил, с трудом разогнул спину и с удовлетворением поднял заполненный резервуар. На лице женщины отразилось такое же облегчение, она тихо выдохнула.
Он повернулся:
– Пришла?
Она кивнула; ее взгляд прилип к той самой белой полоске кожи у него за ухом. Он заметил это и смущенно провел рукой по волосам:
– О, это ты принесла? Спасибо. – Указал на цветы.
Еще один кивок.
– Поставь куда-нибудь… – Он огляделся, затем достал из-под кровати пустую бутылку из-под колы. – Присядь пока, я скоро вернусь.
С этими словами он поспешно вышел, держа в руке бутылку.
Она послушно опустилась на табурет у кровати, и ее взгляд снова упал на лицо спящей женщины. Выражение ее лица было спокойным, даже беззаботным. Если б не шокирующие шрамы на голове и опухшие губы, ее можно было бы принять за крепко спящего мальчика.
Она все еще не могла связать эту женщину с той озорно улыбающейся девушкой с фотографии. Незнакомое лицо перед ней немного успокоило ее тревогу, но вслед за этим по телу разлилась горечь, поднимавшаяся из самых глубин сердца.
Он вернулся с бутылкой, наполовину наполненной водой. С оживленным видом поставил букет в бутылку и осторожно разместил ее посередине тумбочки.
– Что это за цветы? Так пахнут…
– Гвоздики, – сухо ответила она, внезапно ощутив, что им не о чем говорить.
– А… – Он какое-то время смотрел на цветы, затем вдруг встал, передвинул бутылку на край тумбочки
