участилось, когда я резко высвободил руки. Ладони сами потянулись к её ледяным щекам, пальцы вцепились в шелковистые пряди волос.
— Успокойся.
— Я спокойна. Просто не хочу оставаться одна. — Она топнула ногой, и следующая фраза вырвалась сквозь зубы. — Неправда. Я просто не хочу, чтобы ты выходил.
— Почему? — настаивал я.
— Потому что... Кто — то играет со мной, и... я не знаю, на что он способен.
Я рассмеялся.
— Милая, ты не представляешь, на что я способен.
— Представляю. Именно поэтому и не хочу, чтобы ты выходил.
Ее забота мгновенно вывела меня из себя.
— Хватит переживать за меня. Я не люблю этого. Я не раз бывал в таких переделках. Меня буквально готовили к такому дерьму. Сиди здесь, чтобы мне не пришлось снова тебя спасать...
Я сделал шаг назад, и она громко вздохнула:
— То есть тебе можно волноваться за меня, а мне за тебя — нет?
— Лови! — Бросил ей нож в ножнах. Она поймала его на лету, и на ее лице мелькнуло удивление. — Я вернусь. Кричи, если понадоблюсь.
Подмигнул и развернулся, зная, что кричать ей не придется. Если в лесу и правда кто — то есть, то кричать будет он. И дело не только в том, что я привык быть охотником.
Просто я не потерплю, чтобы кто — то охотился за тем, что принадлежит мне.
Здесь я хищник. Не они.
Глава 27
Слоан
Я вытащила нож из кожаных ножен и провела пальцем по острому лезвию, пока сердце бешено колотилось в груди. Тобиас забрал мой телефон, так что, если кто — то действительно нападет, у меня не останется выбора — придется пырнуть. А смогу ли я? Каково это — вонзить нож в человека? Я ведь только еду нарезала... Это хоть как — то считается?
Прислонилась спиной к неровной стене, покрытой, кажется, плесенью. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я поняла, что нахожусь в сарае для инструментов Святой Марии.
Если честно, не самое плохое место для обороны. Любой инструмент здесь может стать оружием — даже слова, если постараться.
Дрожь не отпускала, когда я оттолкнулась от сырой стены, ожидая возвращения Тобиаса. Мысленно перебирала странные сообщения, звонки, тот случай со шкафом, потом подмешанные наркотики... Ничего не сходилось. Никто в Святой Марии не знал, кто я на самом деле. Не мог же кто — то раскопать правду, учитывая все меры предосторожности моих родителей.
Может, Уиллоу что — то узнала? Но если бы она знала правду, родители бы уже... с ней разобрались. Так? И стала бы она так издеваться? Та Уиллоу, которую я знала, никогда...
Но я ведь больше не знала свою лучшую подругу.
Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от хаоса мыслей. Вчерашний разговор с родителями прожигал дыру в моей совести, и утром я едва не набрала их номер — сказать, что кто — то издевается надо мной, что мне приходят сообщения с незнакомого номера, слово в слово повторяющие переписку с Уиллоу в ночь гибели ее родителей.
Но что это будет значить для Уиллоу? И для меня?
— Черт. — Рыдание подкатило к горлу, но я сжала рукоять ножа, позволив жжению пореза отвлечь меня. Лезвие со звоном упало на пол, а я прижала травмированную ладонь к животу, сжав кулак, чтобы остановить кровь.
Голова резко повернулась налево, когда что — то шаркнуло у сарая. В горле застрял подавленный крик. Я нагнулась, подхватила нож, который бросил Тобиас, и выставила его перед собой — только чтобы осознать: только что порезала руку, которой придется наносить удар.
Глупо.
Выдох вырвался свистом, пока я готовилась к схватке, в которой не хотела участвовать. Я не хотела иметь ничего общего с той ночью, с родителями Уиллоу...
Если бы она узнала правду... что бы сказала? Возненавидела бы меня так же, как я ненавижу своих родителей? Или поняла бы, что мне пришлось исчезнуть из ее жизни, чтобы они пощадили ее?
Дверь распахнулась, и я резко рванула нож вперед, зажмурившись с визгом. Все мое тело бросилось в атаку, но в следующее мгновение цель оказалась позади — чья — то рука обхватила мою талию, а другая сжала запястье. Нож с грохотом полетел на пол.
— Ты никудышно защищаешься, — проворчал Тобиас, притягивая меня к себе.
— Погоди...
Меня резко развернуло, и комната завертелась, как на американских горках. Спина ударилась обо что — то твердое — стол? Верстак? Его холодные пальцы разжали мою ладонь, и жесткие складки вокруг его глаз смягчились.
— Слоан, какого черта? Я оставил тебя на минуту, а ты уже истекаешь кровью? — Он окинул взглядом темные углы, будто мог в этой тьме что — то разглядеть.
Я попыталась вдохнуть, чтобы бросить ему в ответ какую — нибудь колкость, но горло сжалось, словно при анафилактическом шоке. Опять из — за него.
— Дыши, Слоан. Ты в порядке.
Я попробовала — в глазах заплясали светящиеся точки. Голова закружилась, и Тобиас выругался. Крепко обхватив мою талию, он посадил меня на край того, обо что я ударилась, чтобы мы оказались лицом к лицу. Отблески в его глазах скользили по моему лицу.
А потом он сделал нечто, от чего я забыла, что не могу дышать.
Он прижал мое лицо к своему широкому плечу, обвил моими руками свою шею... И затянул меня в объятия — так крепко, что затрещали кости.
Его тепло окутало меня, как уютное одеяло, и все остальное будто растворилось — даже жжение в раненой руке.
— Я ненавижу животных.
Я замерла, уткнувшись носом в ткань его худи. Сопя, осознала, что по щекам уже текут слезы.
— Чего? — хрипло выдохнула я, не решаясь поднять на него глаза.
— Ненавижу. Забавно, да? Ты их обожаешь, а я терпеть не могу. Противоположности.
Ладони Тобиаса прижались к моим щекам, он приподнял мое лицо и большими пальцами смахнул слезы. — Мне не по себе, когда ты плачешь. Мне это не нравится.
— Месяц назад тебе бы это понравилось, — я издала надломленный смешок, в котором было слишком много эмоций.
Его губы дрогнули, когда он снова вытер мои щеки. — Так поэтому ты хочешь стать ветеринаром? Из — за любви к животным?
Я кивнула, не находя слов. Снаружи завыл ветер, и я вздрогнула, снова услышав подозрительный шорох. Но Тобиас поймал мой взгляд, заставив сосредоточиться на его лице. Он выглядел спокойнее обычного — может, потому что мы спрятались в темноте, подальше от всех. Хотя между нами все еще висела неловкость,
