попадается лишь пара добродушных констеблей, которые советуют припарковаться в более безопасном месте, а то «какой-нибудь большой автобус обдерет вам всю краску». Картина, разворачивающаяся в эту летнюю ночь, представляет собой нечто среднее между средневековым лагерем и трущобами третьего мира. Дороги забиты фургонами, автобусами, бывшим военным транспортом, пестро раскрашенными повозками и сотнями легковушек (в кромешной тьме я то и дело бьюсь бедрами о торчащие боковые зеркала). Поля заполнены хаотичной толчеей палаток, шатров и жутковатых флуоресцентных скульптур (творения Сэма Хигарти, штатного художника саунд-системы Circus Irritant).
Ощущение средневековья и третьего мира усугубляется атмосферой восточного базара. Торговцы зазывают покупателей, выкрикивая: «Кому кислоту!» или «Продаю гашишное печенье!», предлагая чеки со спидами, пироги с галлюциногенными грибами и бесчисленные виды экстази. Самой «средневековой» чертой, как мы выясняем позже, оказывается полное отсутствие санитарии. Выбираясь на окраину лагеря, мы быстро приучаемся ступать осторожно, чтобы не вляпаться в экскременты среди папоротника и не задеть туалетную бумагу, свисающую с кустов дрока. Большой плакат гласит: «Закапывайте свое дерьмо», но, в отличие от опытных путешественников, городские рейверы не захватили с собой лопаты.
Побродив, как нам кажется, целую вечность в этой непроглядной сутолоке, мы наконец добираемся до лагеря Spiral Tribe — выстроенного на манер Дикого Запада кольца из фургонов и грузовиков, окружающего травянистый танцпол. Хотя мероприятие бесплатное — в соответствии с кредо «Спиралей» «никаких денег, никакого эго» — рейверам предлагают делать пожертвования, чтобы поддерживать работу генераторов. Внутри круга все напоминает языческое сборище. Толпа, совершающая удивительные волнообразные танцевальные движения, кажется единым пульсирующим организмом. На лицах застыла гримаса — нечто среднее между оргазмом и рыданием. «Крыша съехала, у нас съехала крыша! — орет один эмси. — Башню к чертям сорвало!» Нам тоже пора поймать волну, как выражаются «Спирали», и мы быстренько прикупаем прямо из кузова фургона «Мандариновые закаты» по 15 фунтов за штуку.
Позже другой эмси «Спиралей», стриженная под ноль Симона, выкрикивает: «Давайте сойдем с ума вместе!», а затем затягивает припев трека с грядущего релиза Spiral Tribe, где цитируется плач индейского вождя XIX века. «Я дикарь, и мне не понять, / Как красоту Земли можно продать обратно человеку», — декламирует Симона. Когда танцуешь под открытым звездным небом, трудно не поддаться этой романтике возвращения к природе. Все это часть эко-мистической философии Spiral Tribe, которая кристаллизовалась в модном словечке «терра-техника» (terra-technic): использование технологий для высвобождения первобытной энергии Матери-Земли. (Это также каламбур, отсылающий к проигрывателю Technics SL1200 Mk2, столь любимому диджеями.) Сегодня инфразвуковая пульсация баса их саунд-системы определенно создает ощущение, будто мои внутренности напрямую подключены к земному ядру. Годы спустя диджей «Спиралей» Aztek так описывал этот терра-технический прилив в журнале Eternity: «Ощущение такое, будто тебя заземлили и ты принимаешь какой-то энергетический сигнал». (Конечно, это могло быть как-то связано с тем, что в то время он, по его собственному признанию, принимал по восемь-девять таблеток экстази за выходные!)
Около половины пятого утра серый предрассветный свет обнажает картину, странным образом балансирующую между идиллией и апокалипсисом. Закутанные в туман потрясающие Малвернские холмы — просто отрада для глаз. Но у их подножия раскинулась фестивальная площадка — зрелище крайне неприглядное. Вымотанные танцоры жмутся к небольшим кострам, спасаясь от липкой, наползающей сырости. Повсюду бродят недокормленные собаки кочевников. Замусоленные фигуры бродят в поисках окурков, чтобы скрутить косяк; другие клянчат деньги, чтобы прикупить еще колес.
Все сходятся во мнении, что «Мандариновые закаты» — полное разочарование. Но кто-то делится завалявшейся с прошлого рейва половинкой «Ревеня с заварным кремом», и этого оказывается достаточно, чтобы окончательно унести нас. На мой ослабленный недосыпом организм и пустой желудок эффект оказывается почти мгновенным: появляется то самое ощущение, будто ты паришь в воздухе, а вместо крови в жилах течет гелий. Пусть музыка звучит грубо и искаженно, поскольку ее на максимальной громкости гонят через слабенькую аппаратуру, меня захлестывает угар воинственной эйфории. Приятель потом рассказывал, что я натурально рычал!
В моей памяти Каслмортон олицетворяет один образ. Красивая андрогинная девушка — короткое черное каре, ядовито-красная помада, очки Ray-Ban, бордовый топ с короткими рукавами — танцует на крыше фургона. Ее пальцы резко очерчивают и рассекают воздух, вырезая криптограммы в предрассветной дымке, а губы сложены в гримасу неописуемой, величественной дерзости. Она целиком, яростно на волне, живет моментом и кайфует от этого.
К десяти утра проглядывает солнце, температура растет, а наш приход сходит на нет, сменяясь гудящей вялостью. Мы растягиваемся на траве. Фотограф, знакомый одного знакомого, который вроде как приехал сюда документировать вершившуюся на глазах историю, проспал последние пять часов; он просыпается, бормочет: «Офигенно поспал!», и мы покатываемся со смеху. Вокруг на нещадном солнцепеке на глазах покрывается волдырями обнаженная кожа обмякших, пребывающих в кататонии тел. Парочка натасканных четырехлетних детишек-красти бродит вокруг, впаривая отчаявшимся рейверам бумагу для самокруток Rizla по совершенно диким ценам, а люди из Spiral собирают мусор после первой ночи в пластиковые мешки. В небе то и дело пролетает патрульный полицейский вертолет (позже какой-то красти выстрелит в него из ракетницы, к огромному возмущению общественности). К полудню, совершенно измочаленные, мы решаем, что пора возвращаться. Распрощавшись со всеми, мы пробираемся сквозь толпу гуляк и горы мусора. По дороге домой, которая кажется бесконечной, мой приятель то и дело засыпает за рулем.
За следующие пять дней своего существования Каслмортон вызывает волну запросов в парламенте, попадает на первые полосы всех газет и сеет панику по всей стране: обыватели боятся, что следующим пунктом в маршруте красти окажется их собственный район. Таблоиды вроде Sun раздувают общественный страх и негодование по поводу «армии отребья» — немытых бездельников, живущих на пособия и развлекающихся на ваши налоги. В серьезной прессе обозреватели выстраиваются в очередь, чтобы обрушиться с критикой на зловонных анархо-мистиков. Писатель Энтони Бёрджесс (дез)информирует читателей Evening Standard, утверждая, будто «путешественники нью-эйдж» обожают слушать музыку нью-эйдж, и клеймит рейвы под открытым небом как «мега-толпу, низводящую разум отдельного человека до уровня амебы... дегуманизацию, купленную во имя свободы».
В самом же Каслмортоне местные жители жалуются, что заборы разбирают на дрова, собаки режут овец, кур выпускают из курятников, в живых изгородях находят шприцы, а самих красти то и дело застают за испражнением в чужих садах или за попытками продать кислоту детям. Но больше всего они ноют из-за непрекращающейся канонады техно, от которой им «становится не по себе». «В этом непрерывном, колотящем ритме есть что-то гипнотическое, он сводит с ума людей, оказавшихся на передовой», — рассказывает газете один 42-летний деревенский житель. Клеймя полицию Западной Мерсии
