еще
я.
— Ты мне не сын, — выплевывает папа.
Его губы кривятся от отвращения, когда он опускает взгляд, чтобы медленно окинуть меня взглядом, его взгляд становится еще более резким, когда его глаза возвращаются к моим.
— Ты чудовище.
Я качаю головой, мой разум все еще пытается смириться с тем, что произошло прошлой ночью, и в то же время не в состоянии понять, как это вообще возможно. Моя мама умерла от рака. Я наблюдал, как болезнь пожирала ее, пока от нее почти ничего не осталось. Если бы она была оборотнем, ее тело исцелилось бы, а не поглотило само себя. И если то, что сказал Эйвери, правда, что это генетическое заболевание, то это должно означать…
— Ты такой же, как я? — задыхаюсь я, пытаясь разобраться во всем этом. — Мама не могла быть…
— Твоя мать не была оборотнем, — перебивает он, хмурясь еще сильнее, когда делает шаг в мою сторону. — Она была шлюхой. Но я любил ее, поэтому, когда она приползла ко мне после того, как мы расстались, напуганная и залетевшая от ребенка другого мужчины, я помог ей сбежать и вырастил тебя как своего собственного.
Он прищуривается, глядя на меня, крепко стиснув челюсти.
— Какая это была гребаная ошибка.
Весь воздух покидает мои легкие на одном выдохе, в моем мозгу происходит короткое замыкание.
— Папа…
— Не называй меня так, — огрызается он, пиная ножку стула и заставляя мое тело дернуться назад.
Он теснит меня, его присутствие нависает надо мной, когда он обхватывает рукой мое горло и пристально смотрит мне в глаза.
— Ты испортил все! — кричит он, слюна слетает с его губ и попадает мне на лицо. — Ты позволил ей уйти, и теперь у тебя есть только один способ все исправить.
Он крепче сжимает мое горло, ограничивая дыхательные пути, затем сердито отталкивает меня, потирая рукой голову, поворачивается и шагает по камере.
Неприятное предчувствие скручивается у меня внутри, шея все еще горит от его удушающей хватки.
— Что? — спрашиваю я хрипло, хотя уже знаю ответ.
Он больше не видит во мне своего сына — или даже человека, если уж на то пошло. В его глазах я превратился всего лишь в дикого зверя, недостойного дышать одним воздухом. Вся любовь, которую он питал ко мне, испарилась в ту же секунду, как я обратился.
Он поворачивается на каблуках, чтобы снова посмотреть мне в лицо, его холодные темные глаза встречаются с моими.
— Ты займешь ее место, — невозмутимо заявляет он.
Мои глаза расширяются от ужаса, когда я резко выдыхаю сквозь зубы.
— Папа, — шепчу я, мое разбитое сердце разрывается где-то посередине.
Выражение его лица остается бесстрастным.
— Ты можешь доставить посылку добровольно, или я могу уложить тебя, вскрыть и засунуть бомбу внутрь твоего трупа, как я планировал сделать с ней, — бормочет он, глядя на меня с презрением. — Твой выбор.
26
Мой побег далеко не так триумфален, как я думала. Я зову свою волчицу вперед, как только бросаюсь под прикрытие леса за хижиной охотников, намереваясь использовать ее скорость, чтобы увеличить расстояние между мной и этим местом, насколько это возможно, но мое внутреннее животное и я решительно не согласны. Хотя она знает, что нам нужно убираться отсюда, она не хочет оставлять нашу пару здесь.
Я не могу отрицать, насколько сильна эта связь. Чем дальше я удаляюсь от того места, где оставила Кэма, тем сильнее сжимается моя грудь. Тем не менее, я заставляю свою волчицу идти дальше, даже когда могу сказать, что это ломает ее. Даже когда звук болезненного воя, эхом отдающийся с той стороны, откуда я пришла, почти ломает меня.
Рационально я понимаю, что не могу повернуть назад. Я должна продолжать двигаться вперед, если есть хоть какая-то надежда добраться домой. Как только я окажусь там в безопасности, у меня будет достаточно времени, чтобы мучиться из-за сегодняшних откровений и проклинать судьбу за то, что она связала меня с моим смертельным врагом. Я смогу разобраться во всем этом и решить, что я собираюсь делать. До тех пор мне нужно полностью выкинуть его из головы и сосредоточиться на том, чтобы добраться до территории шести упаковок.
Просто продолжай идти.
Каждый звук в лесу заставляет меня быть настороже, мое сердце бешено колотится в груди, а лапы колотят по земле, как хаотичный барабанный бой. Я бегу на чистом адреналине, мои легкие горят от напряжения, а мышцы напряжены. Возможно, я сбежала из этой камеры, но я еще не на свободе. Охотники придут за мной. Мое пленение только доказало, насколько я уязвима без силы моей стаи, и я не позволю им снова поймать меня в одиночку.
Моя волчица ведет нас вперед, ее внутренний компас ведет нас по густым лесам и окраинам малонаселенных городов. Я пересекаю ручьи и шоссе, пробираюсь сквозь густой кустарник и мчусь по открытым равнинам. Я ни о чем не думаю, я просто продолжаю двигаться.
Я теряю всякое чувство времени, когда довожу свое тело до абсолютного предела. Луна опускается все ниже в небе, и чернильная чернота ночи начинает уступать место бледному сиянию рассвета. Я пытаюсь держать темп, чередуя медленную пробежку и тотальный спринт, но по мере того, как адреналин спадает, наступает истощение.
Еще немного.
Это то, что я говорила себе каждую милю этого путешествия, несмотря на то, что понятия не имела, сколько их у меня позади и сколько еще мне на самом деле предстоит преодолеть. Подушечки моих лап раздроблены и кровоточат. Мои мышцы одеревенели, их сводит судорогой от обезвоживания. Мое тело опасно близко к тому, чтобы сдаться, слишком разбито, чтобы исцелить себя, и хотя я знаю, что мне нужен отдых, я отказываюсь сдаваться, пока не доберусь до дома.
Мой разум начинает играть со мной злые шутки. Лесной пейзаж, в котором я очутилась, кажется мне одновременно чужим и знакомым, и я смутно задаюсь вопросом, не хожу ли я кругами. Острый край камня врезается в одну из моих передних лап, и я спотыкаюсь на шаг, слабый скулеж вырывается из моего горла, когда я теряю равновесие и рушусь на землю. Мои зубы болезненно клацают, а мышцы ноют от усилий заставить себя встать.
Я едва успеваю сделать еще один шаг, как снова спотыкаюсь, и на этот раз у меня нет сил подняться. Мой мозг говорит продолжать, но мое тело не подчиняется, когда я настолько физически истощена. Мне нужно отдохнуть и
