бы подумал, что все это какой-то лихорадочный сон или тщательно продуманная мистификация. Может быть, та постоянная головная боль, которую я испытываю, на самом деле
является опухолью мозга, и болезнь взяла верх, вызывая у меня яркие галлюцинации.
Или, может быть, вся моя жизнь была ложью.
В тот момент, когда Эйвери срывается с места и убегает от меня по коридору, в моей груди возникает резкий толчок, что-то глубоко внутри побуждает меня последовать за ней. Инстинкт непреодолим, и это последний толчок, который нужен зверю, чтобы, наконец, вцепиться когтями в мою кожу. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, я катапультируюсь на задворки собственного разума, когда он полностью вселяется в мое тело, кости хрустят и перестраиваются, пока все следы моей человечности не исчезают, и я принимаю облик волка.
Теперь, когда изменение завершено, мне больше не больно, но я также не контролирую свое собственное тело. Я как будто смотрю на мир глазами животного, когда оно запрокидывает голову, из его горла вырывается низкий вой.
Наше горло.
Я не только слышу это, но и чувствую напряжение в своих голосовых связках.
Тем не менее, зверь сейчас на месте водителя. Я не могу контролировать то, как он прыгает вперед, выбегая из камеры и устремляясь по коридору в том направлении, куда ушла Эйвери. Дверь в конце все еще приоткрыта, и он приоткрывает ее носом достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, прыгая в старый подвал и направляясь к ступенькам в задней части. Они освещены бледным лунным светом, льющимся из открытой выходной двери, и грязь и мусор хрустят под лапами волка — нашими лапами, — когда мы поднимаемся по лестнице к отверстию наверху, выпрыгивая наружу, на теплый ночной воздух.
Мой взгляд сразу же приковывается к полной луне в небе, и инстинкт снова срабатывает, когда я запрокидываю голову, испуская еще один глубокий, заунывный вой.
Зверь хочет Эйвери, но ее нигде не видно. Я чувствую ее запах на ветру, нежные ноты груши и полевых цветов пробуждают мои чувства и доводят моего волка до исступления. Я точно определяю, с какой стороны он доносится, но как раз в тот момент, когда я собираюсь броситься в лес, чтобы догнать ее, движение на периферии моего зрения заставляет меня в тревоге повернуть голову вбок. Солдат, одетый в тактическое снаряжение, огибает угол хижины с пистолетом наготове.
Желание броситься за Эйвери немедленно сменяется необходимостью защитить ее.
Она важна, она для нас, она наша. Мы не можем позволить ему добраться до нее.
Я поворачиваюсь лицом к солдату, вздыбив шерсть и приготовившись к бою. Поскольку он в полном тактическом снаряжении и очках ночного видения, я даже не могу сказать, кто это, но его личность не имеет значения, когда он наставил на меня пистолет.
Я бросаюсь в его сторону.
Он нажимает на спусковой крючок, и я вздрагиваю одновременно от хлопающего звука выстрела и от жала дротика с транквилизатором, вонзающегося в мое плечо.
Огонь обжигает мои вены. Мышцы сводит судорогой. Я издаю рев, щелкая челюстями на мудака, который только что выстрелил в меня, и он в ответ делает еще один выстрел. Второй дротик с транквилизатором вонзается в мою кожу, жжение в теле усиливается, а в глазах начинает темнеть.
Я использовал ЖТ на многих оборотнях, но никогда не ощущал эффект воочию. Это головокружительно, чертовски мучительно, и через несколько секунд я падаю на землю бесполезной кучей, мир вокруг меня меркнет, когда я теряю сознание.
Леденящая душу вода брызгает мне в лицо, заставляя проснуться. Мои глаза резко открываются, и я хватаю ртом воздух, шок сжимает мои легкие и заставляет меня чувствовать, что я задыхаюсь. Пока я пытаюсь отдышаться, мое зрение обретает четкость, и я оказываюсь прямо посреди своего самого страшного кошмара.
Я привязан к стулу, толстые стяжки на молнии приковывают мои запястья за спиной, а лодыжки — к ножкам стула. Бетонный пол под моими ногами окрашен в болезненно-коричневый цвет от крови, пролитой на него несколько недель назад, и четверо солдат Гильдии окружают меня, их лица искажены отвращением и ненавистью.
Я заключенный. Я в камере. И я умру здесь.
Я знаю это так же точно, как свое собственное имя, но не инстинкт самосохранения заставляет меня сесть прямее и встретиться взглядом с каждым человеком, стоящим в камере. Это шок и замешательство от того, почему я вообще здесь; отказ принять то, во что я превратился прошлой ночью, когда зверь вырвался из клетки в моем сознании.
— Ну, смотрите-ка, кто проснулся, — усмехается Коллинз, с громким стуком роняя ведро, которое держал в руках, на пол.
Темплтон стоит рядом с ним, но имена двух других солдат, сопровождающих их, ускользают от меня. Это новобранцы, и, судя по садистским выражениям на их лицах, им не терпится запачкать руки.
Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, Коллинз отводит кулак назад, замахиваясь, прежде чем ударить им меня по щеке. Костяшки его пальцев соприкасаются с громким хрустом, кровь скапливается у меня во рту, когда кто-то другой наносит второй удар с другой стороны. Все четверо приближаются ко мне, нанося удары по голове, лицу, туловищу. Я вскрикиваю от ярости, когда одно из моих ребер трескается. Я плюю кровью в Темплтона, когда он бьет меня по губам и выбивает один из зубов. Я извиваюсь в своих путах, пытаясь освободиться, но мои усилия тщетны. Удары просто продолжают поступать, и я бессилен их остановить.
Затем внезапно атака прекращается. Я слышу звук тяжелых ботинок, шаркающих по полу, когда кто-то приближается, низкий голос моего отца, выкрикивающий команду.
— Уходите.
В ответ на это единственное слово солдаты, напавшие на меня, разбегаются, как мыши, и я медленно поднимаю свою ноющую голову. Один мой глаз почти заплыл, но я смотрю другим, как они вчетвером карабкаются вверх по лестнице, выходят из подвала и захлопывают за собой дверь наверху.
Сплевывая каплю крови на пол, я перевожу взгляд на отца, каждый дюйм моего тела кричит от боли.
— Чт… почему? — я заикаюсь.
Он складывает свои мощные предплечья на груди, пригвождая меня ледяным взглядом.
— Ты знаешь почему.
В тот момент, когда я вижу этот взгляд в его глазах, что-то внутри меня съеживается и умирает. Он смотрит на меня, как на незнакомца. Как будто я враг.
— Но я твой сын, — прохрипел я, слабо пытаясь воззвать к его чувству порядочности.
Теперь я знаю, что под моей кожей скрывается настоящий зверь, но я все
