в груди, напоминающее мне, что даже если я сбежала из этой камеры, я никогда по-настоящему не буду свободна. Не из-за моих обязательств, не из-за моего выбора. Не из-за забытого богом притяжения супружеских уз, разрывающих меня изнутри.
Свобода — это не что иное, как горько-сладкая ложь.
27
Когда мой отец впервые учил меня охотиться, я думал, что его методы сродни пыткам. В то время как другие дети моего возраста учились водить машину и тайком ходили на школьные вечеринки, я часами потел на беговой дорожке, чтобы укрепить свою выносливость, и меня учили, как правильно обращаться с огнестрельным оружием. Если я проспал утро из-за усталости, папа заставлял меня бодрствовать несколько дней подряд, чтобы научить меня настоящему изнурению. Если бы он поймал меня на неправильном обращении с оружием в полевых условиях, он заставил бы меня выдержать многочасовые тренировки по переподготовке, пока я физически не смог бы больше держать винтовку в руках. Любые мои жалобы приводили к дальнейшим последствиям, поэтому я научился держать свой чертов рот на замке и терпеть все, что он мне бросал.
По его мнению, наставлять меня на путь истинный было способом воспитания характера. Он так и говорил. Он также говорил, что учит меня быть мужчиной, и когда-нибудь я поблагодарю его за все эти трудные уроки.
Учитывая мою нынешнюю ситуацию, я полагаю, что я благодарен судьбе за то, что привил себе терпимость к боли, но до сих пор я не знал истинного значения пыток. Я бы все отдал, чтобы меня высадили у черта на куличках, не имея ничего, кроме моих навыков выслеживания, чтобы найти дорогу домой, или чтобы я бежал по лесу под обстрелом в качестве урока маневров уклонения. Вместо этого я заперт в камере, меня лишили человечности и достоинства, и я круглосуточно подвергаюсь жестоким избиениям.
Человек, который вырастил меня, пытается сломить мой дух, и это, черт возьми, работает. Я больше не знаю, кто я. Вся моя жизнь была ложью, и часть меня просто хочет сдаться; поддаться тьме и позволить ей поглотить меня целиком. Но есть и другая часть меня, которая требует ответов; которая хочет понять, как и почему все это происходит. Это та часть, которую мой отец, похоже, намерен разрушить.
Один из его любимых методов пыток — давать пленному оборотню ровно столько аконита, чтобы он не мог превратиться в своего зверя, но все равно мог быстро исцеляться. Это именно так варварски, как кажется, и теперь я невольный игрок в этой извращенной игре. Нет ничего лучше, чем быть избитым и окровавленным на волосок от смерти только для того, чтобы твое тело снова срослось и подготовило свежую почву для следующего раунда. Я уже сбился со счета, сколько раз они это делали, но нет смысла следить. Им все равно, кто я, только что я.
Черт, я даже не знаю, кто я такой. До вчерашнего дня я думал, что я человек. Я думал, что я сын Джонатана Нокса. Я думал, что я охотник. Как быстро я превратился в ту самую добычу, которую приучили презирать.
Издалека я слышу звук открывающейся двери наверху лестничной клетки и шаги, начинающие спускаться, но я остаюсь сидеть на земле в углу своей камеры. Мои локти покоятся на раздвинутых коленях, голова свисает между ними, и я не утруждаю себя поднятием ее, чтобы посмотреть, кто спускается.
Мой отец — если я вообще могу его так называть — не навещал меня с тех пор, как я впервые проснулся. Он оставил грязную работу своим солдатам. Они сняли с меня путы раньше, чтобы у них был лучший доступ бить меня со всех сторон, и с тех пор я отказался от попыток урезонить их. Они больше не видят во мне Кэмерона Нокса, товарища по охоте на оборотней и соучредителя Гильдии. Я просто тело, которое нужно растерзать. Чудовище, от которого нужно избавиться.
Ключи поворачиваются в замке двери камеры, а я даже не вздрагиваю. Затем дверь распахивается, но я по-прежнему не поднимаю глаз, чтобы посмотреть, кто вошел. В этом нет смысла. Если я посмотрю в глаза этим больным ублюдкам, которые хотят избить меня до полусмерти, это не изменит исхода. Надеюсь, они просто быстро покончат с этим, и я снова смогу погрузиться в блаженное беспамятство.
— Дерьмово выглядишь, Нокс, — насмехается знакомый голос, и я поднимаю голову, чтобы встретиться взглядом с голубыми глазами Мэтти.
Для меня шок видеть его здесь, а также немного неприятно слышать, как кто-то называет меня по имени. Никто не делал этого с тех пор, как я очнулся в этой камере, так что, казалось, меня лишили и этого.
Мэтти один, что тоже удивительно, но любой проблеск надежды на то, что это попытка спасения, угасает, когда я замечаю шприц, зажатый в его руке. Я мгновенно узнаю бледно-пурпурную жидкость внутри как ЖТ, что означает, что у меня вот-вот выключат свет. Учитывая то, чему я подвергся, я действительно приветствую наступление темноты.
— У меня были дни и получше, — ворчу я, облизывая пересохшие губы и наблюдая, как он переступает порог моей камеры. Медный привкус крови остается на моем языке, как предзнаменование.
Мэтти хмурит брови, приближаясь ко мне, его внутренний конфликт очевиден по выражению лица. Он резко останавливается, когда мы оказываемся лицом к лицу, затем нерешительно поднимает шприц, его губы кривятся в хмурой гримасе.
— Прости, что мне приходится это делать, чувак, — бормочет он, качая головой.
Я криво усмехаюсь.
— Эй, это не твоя вина. Ты просто выполняешь приказы.
Я должен знать. Я слишком долго слепо следовал за ними.
Он тяжело вздыхает, опуская руку со шприцем и проводя ладонью по лицу.
— Ударь меня, — бормочет он едва слышным голосом.
Мое сердце колотится в груди.
— Что?
Он засовывает другую руку в карман, вытаскивает связку ключей от машины и бросает их на землю перед собой. Удобно вне поля зрения камеры, установленной у него за спиной.
— Ну же, просто ударь меня, — выдавливает Мэтти, сжимая шприц так крепко, что костяшки пальцев белеют. — Сделай это правдоподобным, а потом убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не передумал.
У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на него в состоянии шока.
Это уловка?
Я полагаю, есть только один способ выяснить это.
Когда Мэтти медленно наклоняется, поднося ко мне шприц, я собираю каждую унцию сил, оставшихся в моем существе. Прилив адреналина наполняет мои вены,
