колдуна и мышку Вувыльту.
– Он не больно-то разговорчив, – развела руками мышь.
– А я всё-таки попробую, – сказала я и удивилась решимости, прозвучавшей в голосе.
«Ну да, конечно, – подумала я. – С Волком разобраться никак не могу, а с Луной договорюсь». Я почувствовала, как плотнее сжались зубы. Попробую. И с Луной, и с Волком.
С этими мыслями я подняла блюдо и попросила у него сначала несколько пачек заварки, приправы, сахар, соль, несколько видов круп и тушёнки. Всё это я отдала шаману. Торопливо вытерла виски и села возле костра – колени слегка дрожали. После отдыха я попросила самые вкусные блюда, какие вспомнила. Легла на разложенный спальник, чтобы перевести дыхание, а проснулась спустя два часа под песню, которую пел Лийнич.
Из-за Каменского, из-за Имандры,
Из нутра матёрой земли бежит Мяндаш – дикий олень.
Мяндаш-пырре имя ему, он начало дикарского кегору[6].
Мяндаш-пырре – начало жизни в краю.
От края до края земли,
От начала не наших пределов Мяндаш-пырре бежит.
Путь его – солнца путь, туда ему бег.
Мяндаш-пырре летит, алаторогий олень!
Белый как снег, он бежит из-за Лимандров далёких,
Из-за Норвеги, летит прямо к Каменскому Нижнему озеру.
Замарались копыта – и не понравилась ему эта земля,
Незалюбилась вода.
На Сыйвынь побежал.
Стал на камень крутой.
Здесь!
Наш костёр на поляне перед домиком шамана ни разу не потух за несколько дней. Каждый из нас, причастных к сказкам, взял по ветке и подкинул в огонь, после чего Лийнич водрузил над ним треногу с котелком и вскипятил чай. Шаман добавил в воду каких-то трав и пригоршню сушёных ягод. Аромат над котелком поднялся такой, что у меня даже голова закружилась от удовольствия.
Мы ели вкусные пироги и люляки, делились друг с другом разными сортами сыра, дегустировали мясо под разнообразными маринадами и смеялись, словно не ворочался в своей постели великий Ворон Кутх, не ходил по краю поляны Волк и не ждали впереди долгие дни переходов и страшные тундровые ночи. Сейчас не существовало ничего, кроме костра, неба и нас.
Ныкирит запела неожиданно звонким голосом, и мы притихли. Между деревьев уже сгустились сумерки, но короткая летняя ночь пока не взяла власть над небом. Скользнул белёсый луч, увяз в свете костра, с трудом вырвался и осветил красивое лицо Ныкирит. Её голос продолжал литься над поляной, растворяться в едва заметном ветерке и пушистой траве.
Мы замерли. Нет, казалось, что весь мир замер. Никто так и не решился присоединиться к её голосу, хоть мелодия казалась знакомой. Я провела пальцами по рисунку на тёмном от времени ободе блюда и попросила у него бастынгу столь же красивую, сколь звонок голос красавицы Ныкирит. Серебро бастынги блеснуло, в нём отразился небесный свет. Я подняла голову и увидела, как красавец Луна спускается с неба на серебряных нартах, запряжённых белыми оленями.
– Ныкирит! – только и успела крикнуть я.
Вувыльту вскочила, Лийнич прыгнул через костёр. Рядом всхрапнул олень, протянул к хозяйке морду, ударил копытом по камню, и на её месте остался маленький светильник. Только шаман остался сидеть на месте, с любопытством разглядывая гостя.
Серебряные нарты приземлились возле нас, и Луна сошёл с них. Его красивое лицо выглядело озадаченным.
– Куда подевалась Ныкирит? – спросил он.
На несколько мгновений я оробела, но всё-таки смогла взять себя в руки и спросила непривычно-глухим голосом:
– Зачем она тебе?
– Я хочу жениться на ней.
Я с трудом преодолела порыв посмотреть на светильник.
– А она хочет? – спросила я у Луны. – Или ты не спрашивал?
Луна посмотрел на меня с удивлением.
– А разве нет?
– Я думаю, если бы она хотела, то не пряталась бы от тебя.
Луна перевёл внимательный взгляд на верного друга Ныкирит и отступил на полшага, уперевшись в нарты. Его олени нервно перебирали ногами по траве.
– Если она станет моей, то будет ездить по небу на моих нартах, увидит другие миры и далёкие края земли. Когда она захочет – я буду спускать её на землю. Я дам ей всё, чего она пожелает. Почему же она прячется от меня?
Грусть, с которой сказал Луна эти слова, ощущалась физически. Я открыла было рот, чтобы ответить, но не смогла придумать, что сказать.
– А её олень? Что будет с ним? – спросил Лийнич.
– Он много раз прятал от меня Ныкирит. Но если она захочет, я возьму его в свою упряжь.
Луна встал на свои нарты, и белые олени пришли в движение. Луна поднялся в воздух, так и не увидев, как Ныкирит задумчиво смотрела ему вслед.
Поздним утром я сидела возле костра на уже сложенном для перехода рюкзаке и думала о том, что так и не смогу отправить родителям весточку. Связи не было. Я решила для себя, что попробую включить телефон снова, когда поднимемся на сопку, и убрала в рюкзак.
Шаман подошёл ко мне и дал сухую веточку длиной в пятнадцать сантиметров. Я взяла её и почувствовала, как пальцы кольнула энергия.
– Что это? – удивилась я.
– Я сорвал эту ветвь со своего дерева. Для тебя.
– Оно далеко? Это дерево?
– Да. В нашем мире его не существует.
Я понюхала веточку, провела пальцами вдоль линии её роста.
– Спасибо.
– Ты вовремя пришла ко мне, Тынагыргын. Но дальше ты пойдёшь сама. И пусть духи помогут тебе.
Шаман приобнял меня.
– Иди. И помни, что твоё имя дано тебе неслучайно.
С этими словами шаман развернулся и скрылся во тьме своего дома. Идти за ним, чтобы уточнить, что он имел в виду, я не решилась. Постояла несколько минут, сжимая в руке веточку, после чего достала компас, сверилась с картой и пошла туда, где нас ждал сильный шаман. Земля едва заметно вздрогнула под нашими ногами. Поляна с домиком шамана осталась позади.
Волк всё так же шёл по моим следам.
Глава 19
Прошёл день. За ним ещё один и ещё. Время растянулось по пути, как смола. Мы то поднимались на сопки, то спускались между ними. Спорили из-за компаса и выдёргивали карту друг у друга из рук. Утром четвёртого дня после ухода от шамана тундру накрыло дождевой взвесью. Капли срывались с неба моросью, после чего прекращались, но суше не становилось – сам воздух был пропитан влагой, как губка.
Настроение растворилось в тумане. Мобильная связь
