жив? — голос Романа треснул.
— Да. В кузове грузовика. Жив, но в хреновом состоянии. Тебе решать, что с ним делать.
Роман посмотрел на брошенные ему ключи. Долго. Тяжело.
А потом бросил обратно.
— Нет. Везите его в местное управление. Пусть ЦРУ забирает.
Он протянул визитку, затем — серебристый USB-накопитель.
— На нём всё, чтобы разрушить сеть Кассана. Официально — я закончил.
Мужчины переглянулись. Райдер — оценивающе, Мак — с подозрением, Финис — с хищным интересом, будто пытался понять, кто такая женщина, стоящая рядом с Романом.
— Это… — начал Роман.
— Саманта Грин, — сухо закончил Райдер.
Я кивнула.
Мужчины отдали короткие кивки.
— И эта буква S на твоём запястье… — начал Мак.
— Это не она, — резко бросил Роман.
Мак хмыкнул.
Они поняли всё.
Они быстро перешли к делу.
Оружие появилось у троих одновременно — как продолжение тела.
— Заблокируйте дорогу. Сэм и я отвезём детей в больницу, потом вернёмся за остальными, — сказал Роман.
— Как долго вы двое друг друга знаете? — усмехнулся Райдер, глядя на нас.
— Слишком... долго, — отмахнулся Роман.
— Двое детей? — спросил Мак.
— Их зовут Мэйзи и Маркус. Похищены неделю назад, — сказала я.
— Сколько охраны в доме? — деловито спросил Мак, проверяя обойму.
— Четверо, — ответила я.
— И Сэм троих уложила, — с явной гордостью заметил Роман.
Трое мужчин посмотрели на меня заново.
— Неплохо, — уважительно сказал Мак.
Мы получили бронежилеты, оружие, инструкции. Всё происходило быстро, как будто каждый шаг уже был известен заранее.
Но Роман всё время держал мою руку, не отпуская.
Как будто боялся, что если отпустит — тьма леса заберёт меня обратно.
— Пошли, — сказал он наконец.
Мы побежали вместе, оставляя позади трёх вооружённых титанов, химический огонь, разбитую машину Коннора и новый виток той войны, в которую мы все были втянуты.
И я знала одно:
мы ещё не выбрались.
Но теперь — мы не были одни.
56
СЭМ
Две недели спустя
Прошедшие недели растворились в непрерывном движении, словно время само стремилось улизнуть от воспоминаний, которые теснились у меня в голове, не давая дышать. Мы перемещались с места на место, сбрасывая с себя слои усталости, страха, напряжения, пока тело медленно возвращалось к силе, а душа — к зыбкому равновесию, и всё это ощущалось так, будто я пробираюсь через густой ночной туман, где каждый шаг даётся с усилием, а каждый вдох пропитан тяжестью.
Стоило нам освободить людей из того адского домика, как джунгли затряслись от грохота сирен и моторов. Казалось, сама земля содрогнулась от внезапно нахлынувшего бедлама: пожарные, полицейские, машины скорой помощи — всё это превращало тёмную, влажную чащу в неуместный, почти гротескный карнавал спасателей, которые приехали тушить, как им казалось, простой лесной пожар. Они не были готовы увидеть то, что открывалось их глазам: связанные тела, отчаянные лица, дымящийся металл чужой жестокости, тьму, которую никто из них не ожидал встретить в этих местах.
Коннор Кассан был найден прикованным к шасси грузовика, словно сама земля пыталась удержать его от бегства. Охранники — обессиленные, униженные, привязанные к деревьям, — выглядели так, будто джунгли решили расправиться с ними лично. Двенадцать жертв, измученных, истерзанных, но живых, смотрели на нас пустыми глазами, наполненными болью, которая словно впилась в воздух вокруг. И среди всей этой хаотичной картины — тишина, которую за собой оставили Мак, Райдер и Финис. Они растворились с холодностью настоящих теней, как будто их и не существовало вовсе.
Контакт Романа — Киран — подключился почти сразу, его голос, твёрдый и властный, накрывал местных полицейских, заставляя их подчиняться, даже не пытаясь сопротивляться. Уже через час федеральные агенты спустились на место происшествия, заняв пространство так, будто оно изначально принадлежало им, и каждое их движение говорило о том, что теперь это их история. Наши имена исчезли из документов, как будто их никогда там не было, и эта невидимость странным образом успокаивала — словно мы выскользнули из ловушки, которая могла закрыться в любой момент.
Покинув безумие ночи, мы ехали весь следующий день, пока не добрались до места, где упокоился друг Романа. Там, под шепот ветра и звуки тропических птиц, мы похоронили Медведя, оставив на его могиле крест, сплетённый из тонких, белых цветов плюмерии, словно пытались подарить ему то спокойствие, которого ему так отчаянно не хватало при жизни. В тот момент Роман стоял рядом, не произнося ни слова, но его молчание было плотным, как сталь, и мне казалось, что его боль стала частью самой земли.
На следующее утро мы поехали в больницу, где Мэйзи и Маркус восстанавливались под надзором врачей. Когда я увидела их мать, вцепившуюся в обоих детей сразу, будто боялась, что они исчезнут, если она ослабит хватку, у меня внутри всё сжалось. Она целовала их в макушки, гладя по волосам, шептала что-то, что было слышно только им, и когда её взгляд встретился с моим — полный отчаянной благодарности и неверия — мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть дрожь. Роман стоял рядом со мной, его рука слегка касалась моей, и мне показалось, что мы оба выдержали этот момент только потому, что держались друг за друга.
Мы не задержались. Когда убедились, что дети в безопасности, что их мать справится, мы исчезли так же тихо, как и пришли, оставив позади больничный запах антисептика и горькое ощущение невосполнимой хрупкости.
Утром мы сели на первый рейс в США. К середине дня я уже была в объятиях своей матери — её слёзы пропитывали моё плечо, её руки дрожали, будто она боялась выпустить меня даже на секунду. Но уже к вечеру я оказалась в других объятиях — крепких, горячих, непреклонных — в тех, к которым тянулась каждая клетка моего тела. Мы лежали в моей постели под моим родным одеялом, а Ричард сворачивался клубком у наших ног, словно тоже устал переживать.
Роман не отходил от меня ни на шаг. Он помогал моей матери по дому, разговаривал с ней так мягко и так заботливо, будто знал её всю жизнь, готовил еду, убирал, чинил всё, до чего доходили его руки. И за эти недели между ними сформировалась странная, почти болезненно тёплая связь — тихая, основанная на пережитом страхе за меня, и чем сильнее я это видела, тем сильнее щемило сердце.
Эти две недели стали чем-то вроде выдоха — редкого, долгожданного выдоха, когда можно позволить себе наконец почувствовать, что ты жив. Это было время семьи, исцеления, медленно возвращающейся любви, которая
