class="p1">Это была женщина средних лет, плотно укутанная в теплую серую шаль. Полноватая, она тяжело переваливалась с ноги на ногу, словно уставшая гусыня. На ее плечах покоилось деревянное коромысло, с которого свисали два пузатых жестяных бидона.
Бряк-бряк — тихо звенела жесть в такт ее тяжелым шагам.
Она шла, откровенно зевая на ходу, привычно делая свою утреннюю работу. Поравнялась с нашей подворотней и начала переходить улицу, направляясь прямиком к тяжелым дубовым дверям парадного.
— Готовься, — бросил я глухо. — Пошла.
Звон медяков мгновенно оборвался. Кот, Шмыга и Упырь застыли на месте.
Молочница, тяжело переваливаясь под тяжестью коромысла, свернула под арочный свод и потянула на себя неприметную дверь черной лестницы, предназначенной для прислуги и разносчиков. Тяжелая створка поддалась с глухим, натужным скрипом, и молочница скрылась в сыром полумраке подъезда.
— Пошли, — выдохнул я.
Мы с Котом сорвались с места первыми. Никакой беготни, никакого топота стоптанных башмаков по брусчатке — мы скользили к подворотне бесшумными, стремительными тенями, прижимаясь к стенам. На ходу одним слитным движением натянули на лица заранее повязанные плотные темные платки. За долю секунды обычная уличная шпана перестала существовать. В парадное врывались безликие, хищные налетчики.
Я успел подхватить тяжелую дверь в тот самый миг, когда она уже готова была захлопнуться, и мы скользнули внутрь, буквально наступая на пятки женщине.
Здесь, на черной лестнице, царил полумрак, сквозь узкие окна-бойницы едва пробивался утренний свет.
Молочница успела подняться на полпролета, когда чуткое ухо уловило за спиной чужие шаги. Она резко обернулась. В ее глазах, еще секунду назад сонных и равнодушных, вспыхнуло непонимание, а потом и страх. Она открыла рот, набирая в грудь воздуха, чтобы издать истошный, пронзительный бабий визг, который перебудил бы весь дом.
Бросившись вперед, я прыгнул, преодолев три ступени в один скачок. Действовал на голых инстинктах, молниеносно и жестко.
Левая ладонь намертво, как стальной капкан, захлопнулась на ее лице, вдавив крик обратно в глотку. Одновременно я впечатал женщину спиной в грязную стену и удержал деревянное коромысло, не дав жестяным бидонам лязгнуть о каменные ступени. Кот тут же оказался рядом, подхватывая тару с другой стороны.
Женщина задергалась, замычала, дико вращая побелевшими от ужаса глазами. Она была уверена, что ее смерть пришла прямо сейчас. Что двое отморозков в масках сейчас перережут ей горло ради копеечной дневной выручки за молоко.
В моей правой руке, прямо перед ее лицом, тускло и зловеще блеснула вороненая сталь тяжелого «Смит-Вессона».
— Тихо, мать. Жить хочешь — ни звука, — зашептал я ей прямо в ухо. Мой голос звучал предельно спокойно, холодно и ровно. Никакой истерики, только суровая констатация факта. — Мы не за тобой. И не за твоими копейками. Кивни, если поняла.
Она судорожно, мелко закивала, задыхаясь под моей ладонью.
И тут я применил лом, против которого не могла устоять ни одна рыночная торговка. Не убирая револьвера, сунул два пальца за отворот ее грязного передника и протолкнул туда несколько крупных, хрустящих государственных кредиток. Сумма, за которую она таскала бы эти бидоны целый месяц.
Психологический слом сработал безотказно. Дикий, животный страх в глазах молочницы на мгновение замер, а затем стремительно сменился шоком, недоверием и, наконец, жадностью. Она поняла: убивать не будут. И грабить тоже. Наоборот, за что-то заплатили.
— Сейчас я уберу руку, — так же тихо, гипнотизируя ее взглядом, произнес я. — А ты ответишь на три вопроса. Тихо, как на исповеди. Пискнешь — убью.
Она снова отчаянно закивала. Я медленно разжал пальцы и убрал ладонь с ее губ. Женщина судорожно сглотнула спертый воздух подъезда.
— Барыня, что в платье с модными буфами и в шляпке с розанами ходит, здесь живет? — начал я быстрый допрос.
— З-здесь… — одними губами, трясясь, пробормотала молочница. — В бельэтаже они-с…
— Номер квартиры?
— Седьмая фатера… Аккурат по коридору направо, дубовая дверь…
Отлично. Бельэтаж — это второй. Лезть высоко не придется.
— Кто дверь открывает? Сама барыня?
— Да окстись, станет она к дверям бегать. — Баба немного пришла в себя, почувствовав привычную почву сплетен, хоть и продолжала коситься на дуло револьвера. — Прислуга у ей открывает. Глафира. Поломойка да горничная в одном лице. Баба сильно пьющая, почитай, с утра уже под мухой. Я им завсегда сливки к утреннему кофею ношу. Платит сама барыня, в конце недели…
— Барыня сейчас дома? И мужик ее? — Я подошел к самому главному, слегка надавив стволом ей на плечо.
— Дома, спят еще поди, — торопливо зашептала молочница, сдавая жильцов с потрохами. — Мужик у ей живет, да. Иной раз голос его слышен, ругается — страсть. Молодой такой, наглый, сидит, почитай, из фатеры не вылезая. Прячется словно.
Бинго. Козырь сидел в норе, обложившись деньгами и бабой, и носа не казал на улицу.
Я коротко переглянулся с Котом. В глазах напарника горел хищный, лихорадочный огонь. Нужная квартира теперь известна. Да и «отмычка» готова. На все услуги!
— Значит так, мать. — Я сунул револьвер в карман пальто, но руку с рукояти не убрал. — Сейчас ты поднимаешься на свой бельэтаж к седьмой квартире. Мы идем за тобой. Ты стучишь, как обычно. Пьяная Глафира открывает дверь. Ты передаешь сливки. А дальше — заходишь с нами и закрываешь глаза. Поняла? Сделаешь все тихо — пойдешь домой целая и богатая. Дернешься — пеняй на себя. Усекла?
Молочница, прижимая к груди передник с деньгами, безмолвно кивнула. Выбора у нее не было.
— Вперед, — скомандовал я, и наша странная процессия начала бесшумно подниматься по истертым ступеням черной лестницы прямо в логово лиговского авторитета.
Тяжелая дубовая створка черного хода глухо скрипнула, и в стылый полумрак подъезда, ровно через условленную минуту, скользнули Васян, а следом и Упырь. У каждого лица уже были наполовину скрыты темными платками, а в глазах горел тот самый нехороший, лихорадочный блеск, который бывает у людей, переступивших черту.
— Васян, Кот, блокируете двери. И черный ход, и в парадной. Но учтите, тут хоромы богатые, многие двери открываются внутрь квартир. С ними работайте веревками. Вяжите медные ручки намертво к чугунным балясинам перил или друг к другу поперек коридора.
Васян понимающе оскалился, и парни растворились на лестничных пролетах. Я слышал лишь легкий шорох пеньки да глухие, едва уловимые удары каблуков — это парни вгоняли клинья.
— Упырь. Ты иди к Шмыге и заблокируй дворницкую. Подбейте клин под дверь, и
