служит тот или иной объект городского пространства – что неудивительно, ведь оно не имеет ни своей специфики, ни естественной, эволюционной связи человека с местом. В погоне за разумной и правильной организацией этого пространства многие китайские современные города были буквально выхолощены. Они оказались лишенными своей сущности.
Именно поэтому я всегда предпочту Цюаньчжоу Сямыню и Пекин Шанхаю. На мой взгляд, Пекин вообще не город, а деревня – самая большая деревня в мире. Я живу недалеко от самой шумной центральной улицы Ванфуцзин, но мой дом расположен в тихом хутуне – старом квартале, состоящем из узких переулков и маленьких дворов, соединенных между собой. Собственно, раньше такие хутуны и определяли городской пейзаж. Я до сих пор получаю огромное удовольствие, когда после рабочего дня возвращаюсь в свой квартал, где за каждым поворотом таится что-то интересное. Проходя мимо сыхэюаня[19], где теперь находится чайный дом, я могу постоять и послушать, как распевается пожилой мужчина перед выступлением в местной опере. Дохожу до следующего угла и присоединяюсь к местной тетушке, которая внимательно наблюдает за шахматной партией, при этом не забывая про свой обед. В Пекине любого прохожего ожидают самые разнообразные сюрпризы, скрытые в его закоулках, как настоящие сокровища. Пекин – город многослойный. Что только не найдешь в нем. Шанхай, который сначала мне так понравился, представляет полную противоположность Пекину. Это город, являющий собой идеальный пример китайской урбанизации. Проживи неделю в одном районе – и узнаешь весь город сразу, поскольку все районы выглядят одинаково.
Аналогичное сравнение можно провести между Цюаньчжоу и Сямынем. Я сказал бы, что Сямынь – это Цюаньчжоу после пластической операции. В Цюаньчжоу люди и машины двигаются стихийно и беспорядочно, там полно грубо построенных, старых домов и не самых воспитанных граждан. Мне нравится вид, который открывается, пока едешь по дороге, огибающей берег, но от него так не перехватывает дух, как от долгой грустной песни, доносящейся из переулка, – это древняя баллада, которую исполняют на нашем южном диалекте. И ничто не сравнится с празднованием рождения Будды, когда у домов выставляют подношения, воздух напоен ароматом благовоний и отовсюду доносятся тихие слова молитвы о мире.
Глава 12. Вопрос, на который мы все должны когда-нибудь ответить
Вечером, за день до моего отъезда из Пекина, резко похолодало. К девяти часам улицы уже опустели. Я устроил мать в отеле в районе Удаокоу, а сам взял такси и поехал через полгорода на юг, к своему знакомому, Ли Дажэню. Всю дорогу до его дома выл пронизывающий ветер.
Начало главы, наверное, получилось не слишком оптимистичным, но мне тогда и правда было невесело. Сложно сказать – по какой причине. И почему-то мне очень хотелось навестить Ли Дажэня.
Отцу Ли Дажэня было далеко за тридцать, когда у него родился сын, которым он так гордился, и по стечению обстоятельств в том же возрасте у самого Ли Дажэня появилась дочка. Когда он рассказывал мне о своем отце, малышка приникла к его плечу, а он ласково прижимал ее к себе и без конца целовал. Я смотрел на них, и сердце таяло от нежности.
Когда умер мой отец, Ли Дажэнь сказал мне, что верит, когда говорят, будто кровь наших отцов после их смерти течет в сыновьях. Удивительно, но я тоже верил, что так оно и есть.
Интересно складывается жизнь. Как мы находим и выбираем себе друзей? Похоже, что происходит это случайно, а потом кажется, что такая дружба была неизбежна. Друзья участвуют в нашей жизни и меняют ее. Благодаря им мы становимся теми, кто мы есть. Не познакомься я в свое время с Ли Дажэнем, мой образ мыслей был бы совершенно другим.
Ли Дажэнь – человек прямой, решительный и энергичный. Он очень разборчив в людях и требователен к журналистской работе. У него был дар замечать логические ошибки в утверждениях людей; в полемическом споре он практически не давал шанса своему оппоненту уклониться в сторону и улизнуть от четко сформулированного ответа; он никогда не боялся прервать собеседника и попросить его выражаться яснее и конкретнее. Не любил уклончивых и двусмысленных рассуждений и особенно не терпел вранья.
Наши разговоры часто бывали для меня болезненными. Я не мог не испытывать чувство неловкости, когда он мастерски вытаскивал наружу то, что я пытался спрятать в своей душе как можно глубже и о чем уж точно не собирался говорить. Порой я сам до конца не понимал глубины собственных проблем, но Ли Дажэнь всегда с абсолютной точностью анализировал их и умело ставил диагноз. Я знал, что намерения у него самые лучшие, но после каждой такой беседы ощущал какое-то разочарование в себе и в том, как все обернулось.
В тот вечер перед моим отъездом из Пекина произошло то же самое. Я решил написать об этом, потому что наш разговор изменил мою жизнь.
Ли Дажэнь приветствовал меня и спросил, как обычно всегда спрашивал: «Ну что, как поживаешь? У тебя все нормально? Давай поговорим, если хочешь».
Я стал рассказывать, как после смерти отца вернулся в нашу деревню и прожил там почти полгода. Я пытался объяснить Ли Дажэню, почему больше не могу с ним сотрудничать: описал родной городок, по которому бесцельно наматывал круги на мотоцикле; рассказал, как ничего не хотел делать, как потерял интерес к работе; признался, как мне самому не нравится собственная апатия и беспокоит, что она может затянуться.
Ли Дажэнь слегка хмыкнул – он имел такое обыкновение, прежде чем начать говорить. «Сплошные отговорки. Смерть твоего отца здесь ни при чем, и ты сам прекрасно все знаешь. Это лишь прикрытие истинной причины, чтобы не пришлось отвечать на вопрос, на который у тебя нет ответа», – довольно безапелляционно заявил он мне.
Я был искренне уверен, что моя жизнь сложилась так, а не иначе, потому что восемь лет назад у отца случился инсульт. Все вращалось вокруг болезни моего отца и нашей с матерью ответственности, поэтому я так старательно выстраивал свою жизнь и карьеру – чтобы иметь возможность обеспечивать семью. Мне казалось, что это объясняет все. И мое собственное сознание зафиксировало единственное обоснование, почему я последнее время собирался писать книгу и стать знаменитым писателем, – я тешил себя надеждой, что заработаю большие деньги и смогу поставить на ноги своего парализованного отца. С его смертью я потерял то, что когда-то было центром моей жизни. Я утратил цель. Мое безразличие ко всему и моя обеспокоенность по этому поводу, как мне казалось, были вполне естественными.
Именно поэтому я так разозлился, когда Ли Дажэнь заявил, будто я прикрываюсь смертью отца, чтобы не отвечать на какой-то непонятный вопрос. Однако он объяснил,
