шаг обратно в убежище, давался мне с невероятным трудом. Причём проблема была не физического плана, так как моё тело, наоборот, было переполнено силой, и я ощущал себя как никогда хорошо. Проблема была в другом, в моей голове творилось нечто невообразимое, какая-то какофония мыслей, голосов и образов, которые не принадлежали мне, но при этом звучали так отчётливо, что я не мог их игнорировать. Не мог сделать вид, что ничего не происходит, потому что происходило нечто такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось, но одновременно с этим, странное дело, вызывало какое-то извращённое, почти сладострастное удовлетворение.
Кровь на моих руках уже начала подсыхать, стягивая кожу неприятной коркой, и я машинально потёр ладони друг о друга, отшелушивая бурые чешуйки, которые падали на землю и смешивались с грязью, становясь неотличимыми от неё.
Четыре трупа. Четыре человека, которых я убил сегодня. Если считать Луна и Вэя, то шесть. Шесть жизней за какой-то день с небольшим. Про охотников, ставших жертвой духовного зверя и говорить нечего. И я не чувствовал раскаяния или тем паче страха, от осознания того, что переступил черту, за которой нет возврата. Ведь нельзя отменить убийство.
Ещё страшнее было ощущения неестественного спокойствия, которое, казалось, исходило из самой глубины моего существа, куда я раньше никогда не заглядывал, да и не хотел заглядывать, потому что интуитивно чувствовал, что там, в этой темноте, обитает нечто, способное поглотить меня целиком, не спрашивая разрешения. Способное просто взять и стереть ту личность, которой я был, заменив её чем-то другим, более жестоким и подходящим для этого мира, где сила была единственной валютой, которую уважали все, от последнего нищего до всесильного старейшины секты.
Я свернул в переулок, ведущий к окраине, и тут же заметил, как двое мужчин, сидевших на корточках у стены и игравших в кости, подняли головы, проводили меня взглядами и быстро зашептались, тыча пальцами в мою сторону. Один побледнел и резко отвернулся, делая вид, что его внимание приковано исключительно к игре, другой проводил меня сложночитаемым взглядом, в котором было больше любопытства чем страха.
Сомневаюсь, что слухи о кровавой расправе, которую я только-что учинил, успели бы распространиться по округе, так что скорее всего дело просто в моём внешнем виде, и в очередной раз испачканной одежде, залитой кровью. Впрочем, шила в мешке не удержать и скоро все в трущобах, от мала до велика будут знать, что теперь тут водится крупная рыба.
И это было хорошо. Пусть знают и боятся. Пусть каждый, кто посмотрит на меня, увидит в моих глазах ту самую бездну, которая смотрит на них в ответ, и дважды подумает, прежде чем встать у меня на пути или, хуже того, посметь прикоснуться к тому, что принадлежит мне.
Я ускорил шаг, чувствуя, как внутри снова закипает что-то тёмное, тягучее, похожее на расплавленную смолу, которая медленно заполняет все трещины и пустоты в моей душе, делая её монолитной, неразрушимой, чуждой любым сомнениям и метаниям.
Нужно было вернуться в убежище. Нужно было разобраться в том, что со мной происходит, пока это не зашло слишком далеко. Пока я ещё мог отличить свои мысли от чужих, свои желания от навязанных.
Дом, скрывающий вход в убежище, не изменился. Никто сюда не заходил, не проявлял интереса. Проклятое место продолжало выполнять свою функцию, отпугивая любопытных одной лишь своей репутацией, и за это я был ему благодарен.
Я спустился внутрь, закрыв за собой люк. Сел на стул, стоявший у стола, и уставился на шкаф со свитками. Там, внутри, хранились знания, которые могли объяснить то, что происходит с моим телом и разумом. В нём были ответы.
Открыв дверцу, протянул руку и взял первый попавшийся свиток. Развернул его на столе, и начал читать, водя пальцем по строчкам.
— Не то! — Раздражённо отбросил его в сторону, взяв следующий.
Что-то на грани восприятия словно царапало сознание. Словно где-то вибрировал смартфон. Смешно… Потому что о таком в этом мире никто не знал.
Выбросив мешающий фактор из головы, начал перебирать свитки, пока на двадцатом не наткнулся на искомое.
Сильная вибрация в районе руки снова сбила внимание, я машинально бросил на руку взгляд, но как только мои глаза сфокусировались на голубоватом свечении, пробивающемся из-под рукава, мысли в моей голове сбились, рассыпались, словно карточный домик, и я снова почувствовал странное спокойствие, периодически накрывающее мой разум.
Я тряхнул головой, прогоняя наваждение, и вернулся к чтению, стараясь не смотреть на левую руку, не обращать внимания на вибрацию, которая становилась всё более настойчивой, всё более требовательной.
Пропуская всё лишнее, глазами выхватывал важное, осознавая, что натворил, спасая свою жизнь. Как я и подозревал, кровавые пилюли, являлись одним из самых эффективных, но и самых опасных способов ускорить культивацию. Эффективность объяснялась просто, каждая пилюля содержала в себе концентрированную жизненную энергию множества людей, что позволяло практику получить за один день результат, на который в обычных условиях ушли бы годы, если не десятилетия. Но цена этого ускорения была чудовищна! Потеря контроля над собственным разумом, потому что вместе с энергией в тело практика попадали фрагменты сознаний тех, кто был переработан.
Я читал и чувствовал, как внутри меня поднимается волна ужаса, смешанного с извращённым любопытством, потому что этот трактат объяснял то, что происходило со мной в последние часы, объясняя, что превращало меня из обычного смертного в безжалостного убийцу, который не чувствует сожаления и эмпатии.
Проблема усугублялась тем, что фрагменты сознаний активны и борются за выживание. Они пытаются вернуть себе контроль над реальностью, используя тело практика как новый сосуд, который можно захватить. И чем больше пилюль принимает практик, чем чаще идёт по запретному пути, тем сильнее становится этот хор голосов, тем труднее сохранить свою личность, тем легче раствориться в этом многоголосом безумии, стать одним из них, потерять себя, забыть, кем ты был, и превратиться в нечто, что уже нельзя назвать человеком.
Пять пилюль. Я принял пять пилюль. Пятьсот человеческих жизней, сжатых до размера горошины, проглоченных мной в припадке отчаяния, когда я полз по холодному камню, прижимая ладонью вываливающиеся кишки. И теперь эти пятьсот голосов звучали в моей голове, шептали, кричали, уговаривали, приказывали, и я не мог понять, где заканчиваются они и начинаюсь я, потому что их желания становились моими желаниями, их страхи — моими страхами, их ненависть — моей ненавистью.
Я вновь отчётливо почувствовал вибрацию на левой руке, и снова машинально бросил на неё взгляд, и снова мои мысли сбились, рассыпались,
