и только потом несусь к двери, будто там находится кто-то невыразимо важный для меня.
Щелчок. Второй. Ладонь опускается на ручку. Почему-то я знаю, интуитивно чувствую, кого сейчас увижу, но разум противится, объясняя, что этого не может быть, собираясь внутри в тугой узел.
Когда открываю, мир мой на доли секунды… останавливается.
Миша стоит напротив меня слишком близко, чтобы это можно было проигнорировать. Но и слишком неожиданно, чтобы это было реальностью.
Воздух резко выталкивается из легких, когда взгляд цепляется за ручку чемодана в его руке. Черный, большой — он стоит у Мишиной ноги как молчаливое продолжение всего того, что еще не сказано вслух.
Я проезжаюсь глазами вниз-верх и снова замираю на любимом лице — решительном, но слегка уставшем.
Он не объясняется, не улыбается, просто молчит, отчего удары сердца все громче и громче.
— П-привет, — едва шевелю губами и тут же замолкаю, проглатывая неуместные слова, ведь они все равно не складываются в нормальный вопрос. — Ты сразу с намеком?
Уголок его губ чувственно изгибается.
Миша делает вперед шаг, другой, закатывая чемодан. Он не спешит, но каждое его движение до того решительно, что я отступаю назад, предоставляя ему место. Чемодан легко перекатывается следом, едва слышно шурша по полу, а дверь за Мишиной спиной захлопывается.
Оба смотрим друг на друга, не скрывая обуревающего волнения и сомнений, после чего Миша категорично произносит:
— Собственно, я намекать не привык. Если не ты ко мне, то я к тебе. Принимай.
— А говорил, не приедешь сегодня… — мотаю головой, останавливая смеющийся взгляд на чемодане.
— Где душе лучше, туда и ноги идут, — потрясает еще сильнее, раня в самое сердце и моментально исцеляя, даже не касаясь.
— Ты большой оригинал…
— Да. И я все закрыл. Мне не хватило лишь немного времени тебе обо всем рассказать. Теперь все: прошлое осталось в прошлом.
Я прочищаю горло, не зная, что сказать. У меня шок.
— Обожаю твою улыбку, — роняет Миша задумчиво. — Особенно такую растерянную.
Взгляд его спокойный и собранный.
— У тебя есть удивительная привычка объявлять свои решения постфактум, — замечаю, мягко приближаясь на шаг.
— Потому что решение нужно сначала принять. Потом достигнуть результата. А я и так задержался.
Стягивает пальто.
Слова его звучат пробирающе. Мой взгляд сам собой цепляется за мелочи: за складку на рукаве рубашки, за едва заметную усталость в уголках глаз, за линию челюсти чуть жестче обычного.
Пальцы касаются его ладони, где-то глубоко в груди что-то очень мягко, но четко встает на место.
Мишина ладонь твердо ложится мне на спину. Он усмехается едва заметно, притягивая меня еще ближе. Расстояние между нами исчезает.
Я утыкаюсь лбом в его плечо, закрываю глаза, ловя потрясающее ощущение свободы и легкости. Жизни.
Слегка улыбаюсь, кивая в сторону чемодана:
— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду разбирать твои вещи?
— Я не настолько наглый. Но позже, когда мы будем переезжать обратно ко мне, собирать их будешь уже ты.
— Так и будем мотаться с чемоданами, — хохочу, и так тепло на сердце…
— Да не дождешься. Все. Ты теперь моя…
Он касается губами моего виска, внутри разливается уютное тепло. Не могу передать все, что чувствую к нему.
Хочется кричать от счастья и молчать от ощущения того, что на сердце больше нет шрамов.
Сильные чувства не требуют точных доказательств, не просят времени на «подумать». Не живут в словах.
Просто однажды они становятся твердым решением, которое принимают и больше не пересматривают.
ЭПИЛОГ
Около полутора лет спустя…
МИХАИЛ
Солнце устало пробивается сквозь кроны старых яблонь, рассыпаясь золотыми монетами по зеленой траве. Где-то в кустах назойливо стрекочут кузнечики, а легкий ветерок лениво шевелит травинки у кромки дорожки. Жара спадает медленно, оставляя после себя тяжелый, медовый воздух.
Я сижу в плетеном кресле на веранде, пальцы машинально крутят давно остывшую кружку кофе, а рабочий ноутбук мирно ожидает моего неусыпного внимания. В это время взгляд мой прикован к ней…
Лайма сидит совсем рядом, на одеяле в тени яблони, поджав под себя ноги, и лениво наблюдает за нашей малышкой. Соня что-то сосредоточенно лопочет, пытаясь ухватить травинку, которая никак не хочет поддаваться.
— Ва-а-а, — торжественно заявляет она, демонстрируя мне и маме зеленый трофей.
— Красота, — серьезно киваю я. — У тебя получилось.
Лайма тоже хвалит дочурку.
Приправляю признание одобрительным кивком, а дочка довольно улыбается беззубым ртом и тут же теряет интерес к добыче, переключаясь на кое-что однозначно более важное. Пушистый рыжий щенок с любопытством обнюхивает Соню и плюхается перед ней, гордо задирая нос.
Мы нашли его месяц назад. Точнее, Лайма. Она поздно возвращалась с магазина, шла от машины к подъезду и услышала скулеж. Тонкий, надрывный. Совершенно невозможно было пройти мимо. Пушистик сидел возле разросшегося куста: прятался в коробке от реальностей жизни и от холода. Дезориентированный, завернутый в грязную серую тряпку, — крошечный, мокрый, с перепуганными глазами-бусинками.
— Я не могла его оставить, ну Миш! Смотри, какой кроха… — объявила она тогда, входя в квартиру с дрожащим комочком шерсти, прижатым к груди.
Она даже его из рук долго выпустить не могла, он так доверчиво к ней прижимался, что когда Лайма опускала руки, песик вновь начинал жалобно скулить.
Что я мог поделать? Вздохнул только и полез в шкаф за старым пледом. Мы договорились, что найдем щенку хозяев. А до тех пор он поживет у нас.
Ветеринар объявил, что щенку недели три-четыре, порода — померанский шпиц, но это не точно. Возможно, смесь. Да в общем, это мелкое дрожащее чудо осталось у нас и теперь уверенно носит гордое имя — Бенедикт.
Пушистик важно восседает на одеяле, вывалив розовый язык, и смотрит на Соню с таким видом, будто ребенок человека — это главная загадка его собачьей жизни и бесконечное счастье.
Соня тянет к нему руку.
Щенок наклоняет голову.
— Ваф! — отчетливо произносит Соня. Громко и немного визгливо.
Я не сдерживаю усмешку. Щенок замирает, удивленно дергая ухом, но даже подтягивается и спину выпрямляет. Мордочка устремляется вверх:
— Тяв, — с интересом звонко отвечает Бенедикт.
Сонечка открывает рот и восторженно прижимает ладошки к шее, невообразимо счастливо разглядывая щенка. Она мило смеется, тут же завороженно повторяя:
— Ваф! — проговаривает уже громче, требовательнее.
Глаза ее как глубокие озера, наполнены ликующим ожиданием.
— Тяв, — вновь поддерживает беседу Бенедикт, тщательно принюхиваясь.
Соня кривит губы, она громко и восхищенно смеется, аж до визга. Глаза ее становятся огромными. В них плещется восторг — чистый, бездонный, какой бывает у детей, которые только начинают познавать мир.
— Ваф! — снова
