счастливый визг вырывается из ее груди.
— Тяв! — подхватывает пушистик, виляя хвостом.
Дочка смеется, заливисто, безудержно, запрокидывая голову и хлопая в ладоши. А потом вдруг обхватывает пушистый комок руками, прижимает к себе, и оба они замирают в этом неловком, теплом объятии.
Я смотрю на них и чувствую, как в груди разливается что-то тяжелое и одновременно невесомое. Счастье, наверное. То самое, о котором говорят в книгах, снимают фильмы, но которое невозможно описать словами. Потому что на сердце тянет, и тянет, и тянет, и рвется, но я все равно чувствую себя цельным и даже сильнее и увереннее, чем минуту назад.
Лайма поднимает голову, перехватывая мой взгляд. Улыбается.
— Ты чего там застыл? К нам на полянку не хочешь?
— Любуюсь. Своей жизнью.
Лайма знает, что моя жизнь — это они.
Она тихо посмеивается, отворачивается, поправляет Соне панамку, сбившуюся набок. Сейчас, без офисных костюмов и строгого пучка на голове, Лайма выглядит почти девчонкой — в легком сарафане, с растрепанной косой и веснушками, каждую из которых я перецеловать готов.
Ступаю на траву, сажусь рядом с ними на одеяло. Соня тут же переключается на меня, тянет руки, требует, чтобы я ее подбросил. Щенок обиженно пихает ее носом, напоминая о себе. Малышка проводит ладошкой по длинной шерстке, и Бенедикт отвечает влюбленным взглядом.
— Как там Рзаев? Порадовал тебя наконец? — интересуюсь я. Эту тему мы не слишком часто поднимаем, потому что нам, собственно, все равно, но сейчас много всего интересного...
Я пожимаю плечами.
— Процедура банкротства еще идет. С кредитами он так и не рассчитался, клиенты разбежались. Куча долгов. Теперь, говорят, где-то на юге он пытается новый бизнес поднять.
— И что думаешь?
— Почему бы и нет? Старый утопил, надо же куда-то силы девать. Потом и новый утопит.
Я лишь качаю головой. Как хорошо, а главное, вовремя я продал свою долю Рзаеву. Пусть и за копейки, зато теперь я никому ничего не должен, а этот олух отдувается по всем статьям.
Давно уже я не вспоминал о нем. Как и о Лиле, которая, по словам наших общих знакомых, уехала с очередным ухажером за границу и больше не давала о себе знать. Все это осталось там — в прошлой жизни и в прошлых ошибках.
— Переходов звонил, кстати, — вспоминаю я. — Сказал, они с Леной ждут нас в субботу.
— Как они? Мы давно не виделись.
— Нормально. У них конфетный период не заканчивается.
Переходовы снова расписались месяц назад. Дочка их в Испанию уехала, муж там работу нашел. Тим говорит, они с женой скучают, но рады за Юльку.
Лайма оживляется:
— Ой! Кристина с Маратом тоже нас звали!
— То густо, то пусто, — поглядываю на жену с хитринкой. — Еще Воля звонил, спрашивал, как его племяшка, не слишком ли она тут нас мучает?
По газону разносится теплый мелодичный смех супруги:
— Ничего, мы справимся. Как он сам? У него все стабильно хорошо?
— Он намекнул, что хочет нам сказать что-то очень важное.
— Да ладно!!! — Лайма аж вперед подается, в глазах бешеное любопытство. — И что… даже не намекнул?!
Я качаю головой, вспоминая коварный тон брата. Мысли, конечно, есть, но я их при себе оставлю:
— Ни капли.
— Быть такого не может! Ты же не оставишь меня в неведении?! — пыхтит Лайма. Искрит даже.
— Я ничего не знаю, — твердо стою на своем.
— Да знаешь ты! — она прикладывает ладонью к моему плечу, ощутимо так прикладывает… — Просто не говоришь!
Я молчу как партизан.
Смотрю на Соню, которая уже утомилась и теперь сосредоточенно пытается засунуть в рот свой любимый прорезыватель. Уставший щенок дремлет у ног Лаймы.
— Знаешь, — размышляю я негромко. — Я иногда думаю, что жизнь — это не про громкие победы. Не про то, чтобы кого-то обойти, что-то доказать, что-то отнять. А про вот это, — я киваю на дочь, на собаку, обнимаю жену, придвигая ее вплотную к себе, и кайфую от того, как ее висок плавно касается моего плеча. — Про умение ждать и быть рядом. Про то, что нужный момент надо просто не отпустить.
Мы с братом не отпустили: ни я, ни он.
Лайма не отвечает. Только пальцы ее находят мои — переплетаются, сжимают.
Солнце скоро станет клониться к закату, удлиняя тени. Соня начинает капризничать, щенок просыпается, крутится вокруг нее, пытаясь лизнуть руку. Малышка смеется и протягивает ладошки, и этот смех — звонкий, чистый — разносится по всему саду, заставляя замолчать даже кузнечиков.
— Пойду ее купать, — вздыхает Лайма, поднимаясь. — А то вечером не уложим.
Она берет Соню на руки. Та, довольная, хватает маму за ухо, что-то серьезно говорит ей на своем детском языке. Лайма терпеливо слушает, кивает, поправляет выбившуюся прядь.
Щенок, оставшись один, возмущенно тявкает.
Я протягиваю руку, подхватываю пушистый комок, и мы все вместе направляемся к дому.
За спиной медленно гаснет день, окрашивая небо в розовые и золотые тона счастья. Впереди ждет вечер, ужин, тихие разговоры на кухне, когда малышка уснет. Обычная жизнь. Та, о которой раньше я когда-то только мечтал, но даже не предполагал, что она может быть вот такой — тихой, теплой, настоящей.
Лайма оборачивается, щурится от солнца:
— Ты поможешь с ванной?
— Я уже иду.
Щенок в моих руках довольно вздыхает, устраиваясь поудобнее. Я чувствую, как бьется его маленькое сердце — быстро и почему-то тревожно. Может, он еще не понял, что мы никогда с ним не поступим так, как предыдущие «хозяева»?
И в этот момент меня вдруг осеняет: мы все когда-то были такими: потерянными, замерзшими, продрогшими. В темноте ощущали себя несчастными, лишенными радости, боясь даже надеяться, что кто-то придет и включит свет, потому что сам ты до выключателя не дотянешься, а потом раз! И получилось.
Я ровняюсь с женой, чуть сильнее сжимаю пальцы, чувствуя рядом дыхание Лаймы, воркование дочери, тепло собачьего тельца в ладонях.
Мне повезло.
Мне повезло трижды.
И если жизнь — это книга, то наш эпилог только начинается.
