ему, — возмущённо дёрнула плечами Жанна. — Давай, рассказывай, что тебе известно по этому делу.
— Мне пока что сказать нечего, — усмехнулся я. — Ведь у меня, кроме тебя, в Следственном Комитете больше нет никого. Откуда бы я мог получить информацию, чтобы передать тебе?
— Ты, Краснов, не наглей, — разозлилась Жанна. — Я в следственном комитете не у тебя, а у родины своей. Ясно?
— Ясно, конечно, — усмехнулся я. — Пленница генеральских звёзд, да?
— Да хоть бы и так. Давай-ка, рассказывай, друг ситный. Рассказывай всё, что знаешь про Саида и про его незавидную судьбу. Кто вот этот кент? Кто этот кент, который идёт впереди тебя на фотографии?
Я чуть покачал головой и, отвернувшись к боковому стеклу, уставился на тёмную, занесённую снегом ёлку.
— Ты знаешь, кто его убил? — спросила Жанна. — Знаешь, кто убил Рашидова?
— Возможно, — кивнул я.
— Ты давай не умничай, — ещё сильнее разозлилась она. — Возможно! Отвечай лучше, пока ещё возможно что-то сделать.
— Что-то сделать можно всегда, Жанна Константиновна. Ты мне лучше скажи, это дело случайно с убийством Мансура не объединено?
— С убийством? — переспросила Жанна. — Нет, группы разные. Но обмен информацией планируется. И, скорее всего, будет активным. Может быть, даже будет создана объединённая группа. Пока не могу сказать. Как раз в ближайшие пару дней будет решаться. Давай, теперь ты отвечай. Как ты к этому делу причастен?
— Есть ещё видео и фото? В смысле, материалы с других камер?
— Сергей, не наглей, правда. Отвечай на вопрос.
— Есть ещё… видео и фото? — повторил я.
— Может, и есть, не знаю пока. Этим надо заниматься, ещё не занималась. Так что… если ты сейчас ничего мне не скажешь и продолжишь изображать из себя дурачка, значит, на меня можешь больше не рассчитывать. Два дня никто тебя трогать не будет. Это я уже пообещала. А потом… на меня не рассчитывай. Будешь выкручиваться сам.
— Жёсткая ты, Жанна, — кивнул я и повернулся к ней.
Глаза наши встретились и мы какое-то время молча буравили друг друга взглядами.
— Давай так, — покачав головой, сказал я. — Я могу ответить на твой вопрос. И даже могу ответить на него очень и очень широко. Гораздо шире, чем ты думала, когда его задавала. Да, я могу ответить и на этот вопрос, и на другие, ещё не заданные.
— Так ответь, раз можешь, — пожала она плечами.
— Ладно. Но только имей в виду, мои расширенные ответы неминуемо вовлекут тебя в дело, которое простирается куда шире, дальше и глубже, чем смерть какого-то никчёмного подонка Саида Рашидова. И тут стоит принять во внимание, что из всего, что я могу тебе сказать, может получиться огромное, огромнейшее, не то что резонансное, а потрясающее основы, глобальное дело, затрагивающее очень много интересных игроков.
— Что-что? — прищурилась Жанна.
— Я говорю, это дело, в которое ты можешь влипнуть, затрагивает не только бывшего заместителя министра Мансура Рашидова, его племянников, коррумпированных работников спецслужб и их неформальных боссов, которых они обслуживают. Оно заденет и таких интересных людей и бандитов, как Ширяй, он же респектабельный бизнесмен Лещиков. И других игроков, которые нам пока неизвестны, но на которых мы обязательно выйдем, если потянем за ниточки грибницы. Потянем и вытянем разных шишек, тех, что сидят высоко-высоко и обычно не осчастливливают нас своим вниманием.
Жанна смотрела на меня не моргая и ничего не говорила.
— И когда мы вскроем эту грибницу, — продолжил я, — ты сможешь заработать и честь, и славу, и почести, и генеральские брюки с лампасами. Или юбку. Но, с другой стороны, это дело может стоить тебе не только карьеры, но и жизни. И тебе, и мне, и другим людям, например, нашим близким, если такие окажутся на линии огня. Так что… подумай, Жанна, хочешь ли ты услышать от меня ответ на свой довольно простой вопрос.
— Мне кажется, или ты пытаешься морочить мне голову? — спросила она.
— Я так и вижу, как мы с тобой стоим спиной к спине и выжигаем нечисть. Ну или гибнем. Либо… Либо мы просто остаёмся теми, кто мы есть сейчас, и ты пытаешься вычеркнуть меня из этого неприятного дельца, не вдаваясь в подробности моего в нём участия. Думаю, это было бы проще всего.
Пока я говорил, Жанна глядела на меня во все глаза, а когда замолчал, отвернулась и уставилась в кучу снега, лежавшую перед нашей машиной.
— Я тебя не тороплю, Жанна, — сказал я через некоторое время, тоже повернувшись к снегу. — Ты дала мне два дня. Пусть эти два дня обозначают дедлайн и для тебя самой. Через пару дней встретимся и обсудим.
— Через пару дней я буду уже в Москве, — недовольно бросила она.
— Значит, поговорим в Москве. Я, вероятно, тоже буду там.
Мы вернулись в город. Больше не разговаривали. Она заехала в свой двор, молча вышла, хлопнула дверью и, не оглядываясь, пошла к подъезду. А я пересел на водительское место и газанул. Я тоже поехал домой. Настроение было не фонтан. Сука этот Крапивин втравил-таки меня в историю, и как из неё выбираться, было пока не понятно. Я загнал «Мустанга» в бокс и позвонил айтишному гению Михаилу.
— О, Серёга, здорово! — обрадовался он.
— Здорово, товарищ генеральный секретарь! — засмеялся я. — Как жизнь молодая?
— Да ничего, сижу вот тут у себя в берлоге.
— Ты в своём бункере, что ли?
— Ну да…
— Слушай, у меня тут дельце есть по твоей части. Могу сейчас подъехать?
— Ну да… — чуть неуверенно сказал он. — Подъезжай. Мне тут надо, правда, кое-что закончить ещё… Хотя, ничего. Давай. Ты через сколько будешь?
— Да через сколько… Минут через двадцать могу быть. Ну ты скажи, если надо позже или…
— Да ладно-ладно, — перебил он. — Подъезжай. У меня как раз пока процесс идёт. Думаю, где-то час ещё будет без моего вмешательства в фоновом режиме ползти. Так что как раз поговорим.
— Всё, понял, сейчас буду.
«Ларгус» всё ещё стоял рядом с домом, замёрзший, засыпанный снегом. Памятник ушедшему в тень Кашпировскому. Кое-как я отодрал дверь, забрался внутрь и запустил движок. Он не сразу, но завёлся, закашлял, затарахтел, замолотил. Пока машина грелась, я
