Я почти уверена, что мозги расплавились от этого жара.
Но затем, когда провожу языком по его нижней губе и пытаюсь нырнуть внутрь, Адриан меня кусает – по-настоящему кусает, – и я отшатываюсь от него.
– Адриан…
– Заткнись, – рычит он мне в рот, проглатывая любые слова протеста.
И я понимаю, что это такое.
Не моментально вспыхнувшая страсть или внезапно одолевший его интерес.
Это демонстрация доминирования.
Ладно, в эту игру могут играть двое.
Пока он хозяйничает у меня во рту, я выпутываю пальцы из его волос и провожу по каждому дюйму открытых участков его кожи: щекам, подбородку, шее.
Я никогда не прикасалась к нему первая. Только он всегда меня трогал, а его кожа такая гладкая и упругая на подбородке и адамовом яблоке.
Но мне хочется большего. Хочу прикасаться к нему везде.
Копаюсь с пуговицами его безупречно сшитой рубашки, когда Адриан впивается губами мне в шею, вырывая из меня громкий постыдный стон.
Я замираю. Не подозревала, что могу звучать так – даже не прилагая к тому усилий, – но мне некогда стыдиться, ведь Адриан страстно расцеловывает мне шею.
К тому времени, как мне удается расстегнуть три его пуговицы, он добирается до чувствительного местечка где-то в районе затылка и вырывает из меня еще один порочный стон.
Который действует на меня словно удар тока, проникающий в самое нутро.
А когда он втягивает кожу губами, я почти растекаюсь в его объятиях, забывая о том, что собиралась снять с него рубашку.
Я понятия не имела, что это может быть так приятно.
Стон протеста застревает в горле, когда Адриан внезапно отстраняется, чтобы окинуть меня взглядом.
Растрепанный – в любой другой ситуации мне бы в голову не пришло назвать этим словом Адриана Эллиса, но, глядя на его взъерошенные, торчащие во все стороны волосы, лихорадочно блестящие от желания зрачки и румянец на скулах, другого определения я придумать не могу.
И это из-за меня он такой.
От этой мысли в груди зарождается какое-то нездоровое удовлетворение.
Не знаю точно, сколько мы так стоим, тяжело дыша и переживая эхо нашего поцелуя, но, видимо, достаточно для того, чтобы я позабыла о собственной злости.
Желание затмило все остальное.
Но затем я поворачиваюсь и ловлю свое отражение в зеркале: изящные вьющиеся локоны опали, помада размазалась, а на шее огромный засос.
Хватит. Я вспомнила, почему злюсь.
– Какого черта? Ты оставил засос! – Повезет, если всего тональника мира хватит, чтобы замаскировать его к утру понедельника.
Он прижимается грудью к моей спине, заковав в кольцо своих рук.
– Прекрасно, – мурлычет он.
Вся ярость, которая наполняла меня, когда я заходила в эту ванную комнату, вспыхивает с новой силой.
– Прекрасно?! – Я пытаюсь уложить волосы так, чтобы прикрыть ими синяк. – Нет, не прекрасно.
Адриан убирает мои волосы в сторону, чтобы снова полюбоваться на засос.
– Почему нет? Ты – моя. Я могу пометить тебя, как только захочу. – Его лицо мрачнеет. – К тому же некоторым людям явно требуется визуальное напоминание.
Значит, вот в чем суть проблемы – в том, чья кровь до сих пор на кулаках Адриана.
Я поворачиваюсь к нему лицом.
– Ты что там сегодня устроил? Совсем спятил?
Он прищуривается.
– Я устроил? Отлучился на каких-то десять минут, а Фредди Рук уже вовсю тебя обхаживает. Покупает для тебя какую-то уродливую хрень так, будто вообще имеет право покупать тебе что-то. – В его голосе сквозит предупреждение, которое говорит мне, что ступила на тонкий лед, но я так взбешена, что едва обращаю на это внимание.
– Он меня не обхаживал. Это был просто знак внимания. И если уж на то пошло, он все понял еще в классе на подготовительных занятиях. А что касается того, что сказал напоследок… – Я набираю побольше воздуха в грудь. – Ну да, возможно, он хотел тебя позлить, но это ничего не значит.
На его губах появляется усмешка.
– Я смотрю, ты и впрямь милая наивная дурочка.
– Я не наивная.
– Ох, детка, – мурлычет он. – Ты правда считаешь, что он купил тебе подарок просто так, по доброте душевной?
Присутствие Адриана давит на меня, но я не хочу склоняться под его весом.
– Почему нет?
Он закатывает глаза.
– Ну конечно. Просто так. Безо всякого расчета на танец, или свидание, или запустить тебе руку под юбку?
Я собираюсь было ответить, но замолкаю. Когда Адриан вмешался, Фредди действительно приглашал меня на танец, но…
– Перестань. – Пытаюсь его оттолкнуть, но Адриан не сдвигается ни на сантиметр. – Я знаю, что ты пытаешься сделать.
Он склоняет голову набок.
– И что же?
– Ты пытаешься мною манипулировать. Пытаешься всех вокруг очернить, чтобы на их фоне ты казался меньшим из двух зол. Так не пойдет. Какими бы ни были намерения Фредди, это не оправдывает твоего поступка.
При виде его откровенно хищной ухмылки сердце уходит в пятки.
– А я никогда и не отрицал, что я плохой парень. – Он нежно берет в ладони мое лицо. – Но прямо сейчас я твой плохой парень.
– А если я скажу тебе, что не хочу быть с плохим парнем? – спрашиваю я, а у самой от страха сжимается горло.
Он продолжает улыбаться.
– Тогда я отвечу, что ты лжешь.
Я качаю головой.
– Ты не…
– Знаешь что? Ты могла бы что-нибудь сказать, – перебивает он. – Изображаешь тут праведный гнев, хотя могла бы что-то сказать. Но ты этого не сделала.
– Что?
– Когда все там стояли и декан меня допрашивал, ты могла вмешаться. В любой момент могла перебить и сказать, что я лгу. Ты промолчала. Почему?
Я открываю рот.
И закрываю.
Потому что он прав. Я бы могла что-нибудь сказать. Могла выступить в защиту Фредди или, по крайней мере, опровергнуть ложь Адриана про алкоголь.
– Я была в шоке. Ты сломал Фредди нос, – мямлю я. – И ты все равно перевернул бы все, что я сказала.
– Может, и так, – говорит он, сверкнув идеально белыми зубами. – Но ты даже не попыталась.
Я не попыталась.
Почему?
Мне-то не разбивали лицо, это не я лежала на полу.
– Знаешь, что я думаю?
Я сглатываю ком в горле.
– Что?
Он склоняется ко мне, скользя губами по мочке уха.
– Я думаю, тебе это понравилось.
Отступать мне некуда, но я все равно отшатываюсь назад.
– Что? Ты мог убить его. Мне не может такое нравиться.
Похоже, мои слова его не убеждают.
– Правда?
– Да, правда, – отрезаю я. – Если тебя заводит бессмысленная жестокость, то меня – нет.
Он сверлит меня взглядом темных глаз.
– Может, и не жестокость сама по
