Шура потрясла бутылкой над своей рюмкой, допила остатки, встала и чуть пошатываясь, подошла к кровати и ничком рухнула на нее. Плечи ее вздрагивали. Анна продолжала сидеть, склонив голову и сжав пальцы. Так она сидела довольно долго. Шура на кровати успокоилась и похоже уснула. Анна встала, подошла к ней, поправила ноги и накрыла одеялом. Потом она вышла в коридор и здесь дала волю своим чувствам. Услышанное потрясло ее, и держать их в себе у нее не было сил. Анна тихо плакала присев на скамью: «Господи, да что же это такое — стучало у нее в голове — Почему? По какому праву это вмешивается в чужую жизнь, ломает ее, глумиться ней? И все это безнаказанно. Почему какой-то Клюев может свободно дышать, наслаждаться жизнью, а кто-то другой по его прихоти, лежать в земле. Не должно такого быть».
По мере этих мыслей, слезы у Анны высохли, лицо ожесточалось и внутри рождалось решение. Она сначала противилась ему, но это было выше ее сил. Слишком много она пережила за последние дни. Так Анна и сидела, пока не почувствовала, что замерзает. Она встала со скамьи и зашла в комнату. Шура спала. Анна понимала, что ей тоже необходим сон, но не знала где устроиться. Она подошла к занавескам, отделяющим боковую комнату и развела их. Анна несколько секунд смотрела на заправленную кровать, на которой совсем недавно лежал Алексей, провела рукой по подушке и задернула занавески обратно. Она вернулась на кухню, разделась и забралась на печь. Заснуть Анна долго не могла, но уставший мозг требовал отдыха и она забылась тяжелым сном.
***
Проснулась Анна от потрескивания поленьев в русской печи. Под головой у нее была подушка, на тело накинуто одеяло. Она тяжело спустилась но приступку и заглянула на кухню. Шура, сидя на табуретке чистила картошку. Увидав Анну, она оставила нож, блюдо и встала с табуретки:
— Ты уж прости меня Аня, что пришлось тебе на печи спать — заговорила она явно смущаясь — измоталась я вся за последнее время, да и выпила вчера лишнего. Ты не подумай — взглянула она на Анну — Так то я не пью, изредка только по случаю. А тут что-то нашло на меня. Выговорилась перед тобой, расслабилась.
— Ну, что ты — успокоила ее Анна — Хорошо я спала. А об остальном не думай. Расслабилась, ну и хорошо. Что за церемонии. Не чужие мы теперь с тобой.
— Да — вздохнув, согласилась Шура — Конечно не чужие. Давай чай пить и чего-нибудь перекусим.
Пока Шура собирала на стол Анна помылась и привела себя в порядок. За чаем она спросила Шуру:
— Тебе наверно на работу надо?
— Нет, не надо — ответила та — Я когда Алексея к себе забрала отпуск оформила. У меня еще неделя осталась.
— Это хорошо — заметила Анна.
— Да что уж тут хорошего — отмахнулась Шура — просижу дома. Заниматься нечем. Только вот могилку Алексея в порядок привести надо будет. Кстати, когда мы на кладбище пойдем?
Анна отставила стакан с недопитым чаем, пристально посмотрела на Шуру и чуть помедлив, ответила:
— Ночью пойдем.
— Как это ночью? — удивилась хозяйка.
— Потому что меня никто не должен видеть, меня здесь не было и не должно было быть.
И Анна поведала Шуре всю свою историю и закончила словами:
— Я теперь за себя не боюсь. Мне за отца, за дядю Савелия страшно. Да и тебя это может коснуться, если кто узнает, что я у тебя скрывалась. Конечно если сама не пожелаешь сообщить куда следует.
— Да, ты что — вскочила со стула Шура — С ума сошла. Это что бы я взяла и выдала тебя?
Она быстрыми шагами заходила по комнате, лицо ее покрылось красными пятнами:
— Прости Шура — пыталась успокоить ее Анна — Это я так, к слову.
— Нет, надо же — не унималась Шура — Такое подумать — Она подошла ближе к Анне, наклонилась и гневным шепотом продолжила — А ты знаешь, где у меня эта власть сидит? — она провела ребром ладони по горлу — Вот здесь. — Шура немного успокоилась и села ближе к Анне — Три года назад это было. С отцом мы здесь жили. Он мастером по сплаву работал. Плоты плотили в Курье, а потом пароходами сплавляли в Архангельск. В тот год не хватало цепей, тросов. Все худое было. Отец переживал. Он к каждому бревнышку с душой относился. К начальству обращался, что плот ненадежный. А ему приказ, устно конечно, пользуйся мол тем, что дают. Вот и приходилось пользоваться тем, что есть. План должен был выполняться любой ценой.
А весна была бурная, вода большая. Плоты надо было уводить, а пароходов не хватало. Отец сутками с плотбища не уходил. Все плоты крепили бригадой. И все таки один плот сорвало и разнесло. Отец сильно расстраивался. Но что он мог сделать.
Ночью его забрали. И меня вместе с ним. Привезли нас в район и посадили по разным камерам. Следователь все меня спрашивал, зачем отец ночью ходил на плотбище, брал ли с собой ножовку по металлу, топор. Что я могла сказать, если такого и не было. Целый день не кормили, все допрашивали. А ночью… — тут Шура прервалась, бросила взгляд на пустую бутылку водки, сжала ладонями виски и закрыла глаза.
Анна осторожно тронула ее за рукав:
— Шура, если тяжело, не рассказывай я и такпойму.
— Ну уж нет, дорасскажу — Шура открыла глаза и глянула на Анну — А ночью… — повторила Шура — Ко мне в камеру ворвалось двое конвоиров и ссильничали меня. А потом так каждую ночь и каждая смена. Плохо помню я все остальное. Припадки у меня начались. Помню только хорошо, когда отца ко мне в камеру привели. Увидел он меня такую, бросился на колени: «Шурочка, доченька милая, что же это с тобой сделали. Прости меня ради Бога». А сам плачет, кулаками по полу стучит. Конвоиры подняли отца на ноги, а следователь спрашивает: «Ну как?» Отец смотрит на меня и отвечает: «Пустите девку. Все подпишу, что скажете». А на самом лица нет. Следователь сказал: «А на что она нам. Отпустим. Смотря что напишешь и что на суде скажешь. А в случае чего ее нам недолго обратно забрать».
Меня и вправду вскоре отпустили. В больницу бы мне надо, но не пустили. На подводе до пристани довезли, а там пароходом домой отправили в сопровождении милиционера. Хорошо парень хороший был. Накормил меня, чая горячего достал. А дома меня под надзор участкового отдали и велели никуда не выходить. Соседка тетка Маня со мной две недели водилась. Долго я отходила. Люди приходили, кто чего принесет. А некоторые избу стороной обходили. Я уже ходить стала и как-то в коридоре нашу местную газету увидела. Принесла в избу, развернула, а на первой странице статья «Вредителей к ответу». В ней писалось, что мой отец, мастер леса, Николай Фомич, длительное время занимался вредительством, портил такелаж и в конце концов распустил плот с пиловочником, чем причинил стране большой вред.
