кровь, которой здесь было залито всё.
Я бродил по улицам. Смотрел.
Трупы. Везде трупы. Лежали у стен, валялись посреди дороги, свисали из окон, торчали из-под обломков рухнувших домов. Некоторые были целыми — насколько может быть целым человек с перерезанным горлом или пробитой грудью. Другие… другие лучше бы я не видел. Война делает с человеческим телом такое, о чём не пишут в героических балладах.
Запах. Кровь, дерьмо, горелая плоть. Пожары ещё догорали в нескольких кварталах, и дым смешивался с вечерним воздухом, превращая закат в нечто апокалиптическое.
Рита шла рядом. Не отходила ни на шаг. Не говорила ничего, просто была рядом, и её присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы сесть прямо здесь, посреди этого кладбища, и смотреть в пустоту, пока мир не перестанет существовать.
Мы нашли Филю у ступеней какого-то дома. Вернее, того, что от него осталось — половина здания обрушилась, и из-под обломков торчала чья-то рука.
Филя сидел, привалившись к уцелевшей стене. Перевязывал рану на плече — кровь уже пропитала импровизированный бинт из чьей-то рубахи насквозь. Его волосы были опалены с одной стороны, бровей не осталось вовсе, а на лице — копоть, кровь и усталость человека, который слишком долго смотрел смерти в глаза.
Но когда он увидел нас, его лицо озарилось улыбкой. Измученной, кривой, но настоящей.
— Живой, — сказал он. — Вы тоже. — Пауза. — Хороший день. Если подумать.
Серый появился из переулка, и я невольно отшатнулся.
Он был весь в крови. С головы до ног. Словно его окунули в бочку с красной краской, а потом дали обсохнуть. Кровь запеклась на лице, склеила волосы, пропитала одежду насквозь. Он выглядел как демон из детских кошмаров, как-то, чем пугают непослушных детей.
Но его лицо было спокойным. Его лицо всегда было спокойным.
Он посмотрел на нас. Кивнул. Один раз. Коротко.
Для Серого это было равнозначно объятиям и слезам радости.
Четверо. Мы стояли посреди разрушенного города, посреди трупов и обломков, посреди чужой войны, которая наконец закончилась. Четверо друзей из далёкого Петербурга, которые каким-то чудом остались живы.
Филя первым нарушил молчание.
— Как ты это сделал?
Он смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, ставших свидетелями чуда. Или чего-то очень похожего на чудо.
— Там, в бою. Я чувствовал тебя. В голове. Словно ты был рядом, хотя находился хрен знает где. Как?
Я достал Кодекс. Показал ему.
— Не я. Он. Точнее, то, что Фазиль в него вложил.
Рита взяла книгу из моих рук. Осторожно, как берут что-то хрупкое и бесценное. Провела пальцами по обложке. В её серебристых глазах — надежда. Хрупкая, осторожная, боящаяся себя саму.
— Твоя магия возвращается?
— Не знаю, — честно ответил я. — Может, это было разовое. Может, начало чего-то. Но я чувствую… — Я прижал ладонь к груди, к тому месту, где медальон-татуировка всё ещё хранил призрак тепла. — Что-то меняется. Внутри.
Я посмотрел на закат.
Дым от пожаров смешивался с облаками, создавая на небе узоры, в которых при желании можно было увидеть что угодно. Лица погибших. Знаки судьбы. Предзнаменования того, что ждёт впереди.
Война закончилась.
Вопросы остались.
Ночью я сидел в палатке один.
Рита спала — наконец-то сдалась усталости, которая копилась неделями. Я накрыл её одеялом, поцеловал в лоб и сел в углу с Кодексом на коленях.
За стенами шатра лагерь праздновал победу.
Песни — протяжные, гортанные, на языке, которого я не понимал, но чувствовал. Костры — десятки огней в ночи, вокруг которых сидели люди и пили, и смеялись, и плакали, оплакивая тех, кто не дожил. Женский плач откуда-то справа — вдова или мать, или сестра, получившая новости, которые ломают жизнь пополам. Пьяный хохот откуда-то слева — те, кому повезло, праздновали это везение как могли.
Нормальные звуки. Нормальная жизнь. Она продолжалась, несмотря ни на что.
Я открыл Кодекс.
И замер.
Страницы больше не были пустыми.
На первой — линии. Слабые, едва различимые, как следы на песке после отступившей волны. Они складывались в узор, который я не мог разобрать. Не текст. Не символы. Что-то среднее. Что-то… живое. Словно книга только начинала вспоминать, что она такое и для чего создана.
Я коснулся страницы.
Тепло. Мягкое, обволакивающее. И что-то ещё. Покалывание в кончиках пальцев, которое поднималось выше — к запястьям, к локтям, к плечам.
И вдруг — голос.
Далёкий. Еле слышный. Как эхо в горах, отражённое от тысячи скал и потерявшее почти всю силу. Как шёпот из глубины колодца, искажённый расстоянием и временем.
Но знакомый. До боли, до дрожи в руках, до комка в горле — знакомый.
— … ты… выжил…
Александр.
Я застыл. Перестал дышать. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое, невозможное чудо.
— Александр! — выдохнул я. — Ты меня слышишь⁈ Ты здесь⁈
Тишина.
Долгая, мучительная тишина.
А потом — ещё один обрывок, ещё тише, ещё дальше:
— … возвращайся… домой…
И всё.
Голос исчез. Растаял, как туман под солнцем, как след на воде, как сон, который забываешь в момент пробуждения. Остались только тишина и странное ощущение присутствия, которое медленно угасало.
Я закрыл книгу.
Руки дрожали. Не от страха. От надежды, которая вспыхнула внутри ярче любого Покрова, ярче любой магии.
Александр жив. Или то, что от него осталось. Он пытается достучаться. Предупреждает о чём-то.
Возвращайся домой.
Я прижал Кодекс к груди и посмотрел на спящую Риту.
Связь не потеряна. Только ослаблена.
И я найду способ её восстановить. Чего бы это ни стоило.
Глава 20
Падение Льва
Я проснулся в богато убранных покоях, которые ещё вчера принадлежали какому-то приближённому Фахима. Шёлковые занавеси, резная мебель из чёрного дерева, ковры такой толщины, что ноги утопали в них по щиколотку. Роскошь, за которую заплатили кровью тысяч людей.
Рита спала рядом, и я какое-то время просто лежал, глядя на неё.
Одеяло сползло, открывая её тело почти полностью. Утренний свет золотил кожу, на которой ещё виднелись следы нашей ночи — засос на шее, красные отметины от моих пальцев на бедре. Вчера мы занимались любовью как в последний раз, жадно и отчаянно, выгоняя из себя страх и напряжение последних дней. Она разрядилась трижды, прежде чем я позволил себе кончить, и под конец уже не стонала, а всхлипывала, впиваясь ногтями мне в спину.
Сейчас она лежала на животе, одна нога согнута в колене, и я видел всё: изгиб её попки, ямочки на пояснице, разметавшиеся по подушке каштановые волосы. Тело у неё было
