может подойти куда слабее, чем хочет показать.
— Вы идете к разрыву в таком состоянии? — спросила я тихо.
— Да.
— Даже не думайте.
Он поднял на меня глаза.
— У нас нет времени.
— У нас нет права прийти к ритуалу с вами в полуобмороке.
— Приду и в худшем.
— Вот поэтому вы и невыносимы.
Я смочила чистую ткань в воде и начала осторожно обрабатывать края раны. Он молчал. Только иногда слишком резко втягивал воздух, когда я задевала особенно болезненное место.
Тишина в комнате стала другой, чем раньше.
Не такой натянутой, как после поцелуя.
Не такой злой, как после ссор.
Слишком личной.
Потому что он был без защиты. Не лорд. Не хозяин дома. Не собранный до лезвия мужчина, которого боятся.
Просто человек, которому больно.
И который, как всегда, терпит это почти до безумия.
— Почему вы всегда делаете вид, что вам не нужна помощь? — спросила я, не поднимая глаз.
— Потому что обычно она приходит слишком поздно.
Слова были сказаны так ровно, что я не сразу поняла, насколько они страшные.
Я замерла.
Потом медленно подняла взгляд.
— Это про брата?
Он молчал.
Вот и ответ.
Я закончила перевязку, но руки почему-то не спешили отстраниться.
Метка жгла тихо. Не больно. Просто напоминала: мы рядом.
Он смотрел на меня слишком долго.
Слишком открыто для него.
И именно поэтому я спросила то, о чем раньше не решалась:
— Что с ним случилось на самом деле?
Кайден откинулся на спинку кресла. Глаза скользнули мимо меня, куда-то в тень комнаты, где огонь из камина только подчеркивал жесткие линии мебели.
— Ему было двадцать, — сказал он. — Уже после смерти отца. Контур активировали на нем впервые. Не полностью. Проверка. Подготовка. Тогда еще никто не говорил вслух, что жена-ключ должна будет рожать дальше. Но брат уже увидел достаточно. Больше, чем они хотели.
Я слушала, не перебивая.
— Он пытался вытащить из дома мать. Потом — сжечь архивы. Потом — убить человека из совета короны, который вел подготовку. Не успел ни в чем. Его поймали. И в ту ночь он впервые разорвал печать сам.
Я почувствовала, как по коже побежали мурашки.
— Это возможно?
— Почти нет.
— Но он смог.
— Да.
— И?
На этот раз пауза была длиннее.
— И мать умерла через три дня.
Комната как будто качнулась.
— Из-за него?
— Из-за контура, который пошел трещинами после разрыва. Или так мне сказали.
Он произнес последние слова так, что я сразу поняла: сам он давно не уверен, где там была правда, а где удобная версия для младшего сына.
— Поэтому вы остались, — сказала я тихо.
Он перевел взгляд на меня.
— Да.
— Потому что решили, что уход только убивает.
— Да.
— А ваш брат решил, что остаться — еще хуже.
— Да.
Мы смотрели друг на друга в полумраке, и мне вдруг стало почти физически больно от того, насколько теперь ясна была вся эта страшная семейная трещина.
Один увидел правду и рванул прочь, разрушая все, что мог.
Другой увидел последствия и решил стать стеной, даже если сам в ней застрянет.
И оба оказались в чем-то правы.
И оба — по-своему сломаны этой правотой.
— Это и есть ваша страшная тайна? — спросила я.
Он нахмурился.
— Что именно?
— Что вы не из тех, кто держится за договор из жадности или верности короне. Вы держитесь, потому что боитесь, что если отпустите — все снова умрут.
Тишина.
Очень тихая.
Очень долгая.
Потом он сказал почти беззвучно:
— Да.
Вот и все.
Вот она — его страшная тайна.
Не чудовище под проклятием. Не жуткая магическая форма. Не скрытая тьма в крови.
Хуже.
Человек, который несет на себе чужую смерть как доказательство, что отпускать нельзя.
И потому держит всех — дом, договор, тайны, меня — слишком крепко.
Я медленно выдохнула.
— Кайден…
Он вдруг поднялся.
Резко.
Слишком резко.
И в следующую секунду метка ударила меня его волной — не боли, нет. Чем-то более темным. Почти яростным.
Я не сразу поняла.
Потом поняла.
Он не хотел, чтобы я жалела его.
Вот это и было невыносимо.
— Не надо, — сказал он тихо.
— Что?
— Смотреть так.
Я тоже встала.
Теперь мы стояли слишком близко — снова.
Комната, ночь, открытая рана, разговор о матери, брате, вине, смерти.
И никакой защиты между нами.
— А как я смотрю? — спросила шепотом.
— Как будто понимаешь.
— Может, понимаю.
Он провел рукой по волосам, словно хотел стереть саму возможность этого.
— Это хуже.
— Для кого?
— Для меня.
Проклятье.
Каждый раз.
Каждый раз он умудрялся говорить вещи, после которых во мне одновременно поднимались злость, жалость, страх и то самое другое, чему я все еще отказывалась дать название.
— Вы правда думаете, что я теперь должна просто вернуться к себе и спать спокойно? — спросила я.
— Нет.
— Тогда что?
Он смотрел прямо на меня.
В камине тихо треснуло дерево.
Метка пульсировала медленно, почти лениво, но от этого только опаснее.
— Тогда останься, — сказал он.
Я замерла.
— Что?
— Здесь.
Сердце ударило слишком сильно.
— Это плохая идея.
— Да.
— Очень плохая.
— Да.
— И вы все равно это говорите.
— Да.
Воздух стал густым.
Невозможным.
Проклятым.
Потому что после его “останься” все стало предельно честно. Без игр. Без ревности. Без красивых формулировок.
Останься.
Потому что больно.
Потому что страшно.
Потому что завтра может все кончиться.
Потому что я не хочу сейчас быть один.
И хуже всего — часть меня уже давно хотела услышать это.
— Я не буду спать с вами в одной постели только потому, что у вас плохо со стеной из гордости, — сказала я резче, чем собиралась.
Уголок его рта дернулся.
— Справедливо.
— И не надо выглядеть так, будто это шутка.
— Я и не пытаюсь.
— Тогда…
Я осеклась.
Потому что сама не знала, что “тогда”.
Тогда что?
Уйти?
Остаться в кресле у камина?
Снова запереть дверь и всю ночь чувствовать через метку его боль и усталость?
Кайден очень медленно опустился обратно в кресло.
Будто отдавал решение мне.
И это, пожалуй, было еще хуже приказа.
— Чудовище, — прошептала я.
— Знаю.
Я посмотрела на кровать. На кресло у камина. На стол с бумагами. На его побледневшее лицо. На бинт, который уже чуть темнел от проступившей крови, но хотя бы не рвался вновь.
Потом на внутреннюю дверь.
Закрытую.
Смешная защита.
Смешная граница.
Я подошла к камину, подтянула второе кресло ближе и села.
— Даже не радуйтесь, — сказала, не глядя на него. — Я остаюсь только потому, что если вы ночью снова решите умирать стоя, я
