Если кровь откажется подчиняться.
Мне стало холодно.
— Сторожевую форму.
— Да.
— Вы сейчас так называете это… — я запнулась, — чудовище?
— Я называю это так, как называли они.
— А вы сами?
Он посмотрел мимо меня, в тлеющий камин.
— Ошибкой.
Тишина после этого слова была хуже любых объяснений.
Потому что я уже знала: все настоящее в нем живет именно в таких коротких, сухих словах.
Ошибка.
Не “дар”.
Не “сила”.
Не “проклятие” даже.
Ошибка.
— Вы можете это контролировать? — спросила я.
— Обычно — да.
— Обычно?
Он перевел взгляд обратно на меня.
— Когда контур спокоен. Когда рана не открыта. Когда метка не рвет связь в обе стороны. Когда рядом нет того, из-за чего инстинкты начинают путать защиту и угрозу.
Я замерла.
Слова попали слишком точно.
— То есть я делаю это хуже, — сказала я.
— Нет.
— Но…
— Ты не причина, — отрезал он. — Ты триггер.
Я чуть не рассмеялась от нервов.
— Это должно звучать ободряюще?
— Нет.
— Тогда отлично, сработало.
Он медленно поднялся из кресла.
Я невольно напряглась.
Не из-за него самого.
Из-за памяти о том коротком миге, когда в его взгляде было что-то совсем иное.
Он заметил.
Конечно.
На его лице мелькнула жесткая тень.
— Боишься?
Вот оно.
Прямо.
Без защиты.
Я смотрела на него и понимала: здесь все зависит от одного слова. От того, насколько честной я сейчас буду.
Можно было солгать.
Сказать “нет”.
Сделать вид, что я слишком сильная для страха.
Но после этой ночи, после книги, после брата, после поцелуя, после его рассказа о матери и контуре… ложь уже не выдержала бы.
— Да, — сказала я.
Он кивнул.
Будто именно это и ожидал услышать.
Никакой обиды. Никакого гнева.
Только признание того, что у страха есть право.
— Хорошо, — произнес он.
Я моргнула.
— Что?
— Хорошо, что боишься. Значит, видишь это ясно.
— А вы хотели бы, чтобы я не видела?
На секунду в его лице возникло нечто почти болезненное.
— Я хотел бы, чтобы тебе вообще не пришлось этого знать.
И вот от этих слов у меня вдруг сжалось горло.
Потому что опять.
Опять он говорил не как чудовище. Не как хозяин дома. Не как носитель древней ошибки. А как человек, который слишком давно привык быть страшным и поэтому особенно ненавидит тот момент, когда это становится видимым для нужных ему людей.
— Я видела, как они сделали это с вами, — тихо сказала я.
Он застыл.
— Что?
— Через метку. Когда дотронулась до вас. Подземный зал. Старик в багровом. Вас держали. Он что-то говорил про кровь, которая должна охранять до конца.
Лицо у него стало совсем неподвижным.
— Ты не должна была это увидеть.
— Я уже услышала эту фразу раньше. В видении. Про чудовище. И теперь…
Я осеклась.
Потому что теперь пазл складывался слишком четко.
Не просто кровь рода.
Не просто “семейная тьма”.
Кайдена сделали таким.
Не родился.
Не выбрал.
Сделали.
— Значит, вот кто его сделал, — прошептала я себе.
Он услышал.
Разумеется.
И отвел взгляд.
Как будто это было хуже всего — не страх. Не отвращение. Понимание.
— Не надо, — сказал он тихо.
— Что?
— Смотреть так, будто этого можно жалеть.
— А если можно?
— Нельзя.
— Почему?
Он шагнул ближе.
Не вплотную.
Но так, чтобы я снова почувствовала жар его тела, сдержанность в каждом движении, эту постоянную внутреннюю работу по удержанию чего-то внутри в рамках человека.
— Потому что это не оправдывает меня, — сказал он низко. — Ни договор. Ни то, что я привел тебя к алтарю. Ни то, как я держал тебя здесь. Ни то, что метка теперь привязана к тебе сильнее из-за меня.
Я смотрела на него и понимала: вот в этом весь Кайден.
Он отказывается принимать сочувствие, если оно хоть как-то рискует смягчить вину, которую он уже вынес себе сам.
И это страшно.
И бесит.
И почему-то делает его еще более… живым для меня, а не менее.
Ненавижу.
— Вы ужасный человек, — сказала я тихо.
Уголок его рта дрогнул.
— Уже было.
— Нет, я серьезно. Потому что вы умудряетесь быть одновременно чудовищем, жертвой и самым упрямым мужчиной из всех, кого я знала. Это отвратительное сочетание.
На этот раз он почти усмехнулся.
Почти.
Но взгляд остался темным.
Уставшим.
И слишком внимательным ко мне.
— И все же ты не убежала, — сказал он.
Я замолчала.
Потому что правда была именно в этом.
Я не убежала.
Видела тень под его кожей. Видела нечеловеческий взгляд. Чувствовала через метку чужую, навязанную форму. И все равно осталась стоять.
Почему?
Страх был.
Но рядом с ним теперь существовало еще что-то.
Более сильное.
Именно поэтому ответить сразу не вышло.
— Это временно, — сказала я наконец.
Он склонил голову.
— Конечно.
— Не смейте.
— Что?
— Вот это ваше лицо. Как будто вы мне не верите.
— Я слишком хорошо тебя чувствую, чтобы верить словам больше, чем стоит.
Метка тут же отозвалась.
Глупо.
Больно.
Правдиво.
Потому что да — он чувствовал.
Чувствовал не только страх, но и то, что я сама уже не могу отделить страх от притяжения, злость от желания остаться, ненависть от этого странного, опасного доверия.
— Тогда не копайтесь в этом, — прошептала я.
— Не могу.
— Почему?
Он сделал еще полшага.
Воздух снова натянулся.
Но теперь между нами стояло не просто влечение.
Правда.
Его чудовище.
Его прошлое.
Мой страх.
Наш поцелуй.
И выбор, который завтра может сделать все необратимым.
— Потому что, — сказал он тихо, — после того, как ты увидела это и не ушла, я уже не могу делать вид, что между нами ничего нет.
Сердце ударило так сильно, что мне стало почти больно.
Проклятье.
Проклятье.
Нельзя.
Просто нельзя.
И все же я стояла на месте.
Не уходила.
Потому что он был прав.
После этой ночи делать вид стало поздно.
— А если я хочу делать вид? — спросила я шепотом.
Он смотрел прямо на меня.
— Тогда тебе придется начать очень хорошо лгать метке.
Я закрыла глаза на секунду.
И этого хватило, чтобы по коже опять пошла волна — уже не его, а наша общая. Как будто сама связь между нами слишком хорошо знала: вот сейчас мы оба стоим на краю еще одной ошибки.
Или уже не ошибки.
— Вы же понимаете, что это все равно ужасная идея, — сказала я.
— Да.
— И вы — все еще чудовище.
— Да.
— И завтра нам, возможно, придется идти на разрыв контура с вашим братом под домом, где половина людей хочет моей смерти, а вторая — использовать меня как узел.
— Да.
— И после всего
