до ночи.
На столе лежало брошенное по приезде письмо от Шуховского, сообщающее о трагедии, с ним рядом – то самое кольцо. Своё он с трудом стащил только теперь, опомнившись. Положил рядом. Снял с гвоздя в кабинете портрет жены – кто-то ему сегодня говорил, что для поминок понадобится. Или для похорон?
Он провёл пальцами по гладкой бумаге, почти ощущая знакомое тепло нежной кожи. Опустился на стул,и тот тихо скрипнул в оглушающей тишине пустой квартиры.
У них с Павлиной почти не было фотографий. Не думали как-то, всё считали – успеется, к чему! Одна только общая, свадебная. Из Севастополя. А ещё Паше очень захотелось фотопортрет, она его тогда же сделала. Хoрошо вышло, правильно. Она улыбалась – светло и ласково, солнечно. Как в жизни.
Константин просидел с минуту, разглядывая карточку, поглаживая осторожно, словно портрет мог что-то чувствовать. Вздрогнул, когда на пальцы что-то капнуло, моргнул, утёр щёку рукавом, недоверчиво моргнул ещё раз. В горле стало тесно и трудно дышать.
«Поплачь. Это нужно», - как наяву услышал голос священника.
Он так и провёл эту ночь – не раздеваясь, за столом в кабинете. Со слезами – колючими, первыми лет за двадцать, – вышло ощущение отстранённости, которое позволило продержаться весь день.
Легче не стало. Сначала на смену отупению пришла боль, потом вопросы, обида, злость… Он то метался по кабинету, ругаясь с самим собой,то садился и разговаривал с портретом, то корил себя – за то, что не был рядом, что она оказалась там, на этой проклятой улице.
Задремал под утро, уронив голову на уложенную на стол руку,и явившаяся проведать его Глафира Аскольдовна перепугалась до полусмерти, решила – застрелился.
Именно она заставила его вновь пойти к тому священнику. В тот день,и еще пару раз – после.
Сложно сказать, он ли помог или время и полицейская служба, в которую Хмарин вцепился с остервенением, но Константин вскоре перестал метаться, перестал задавать пустые и бессмысленные, но вечные вопросы. Почему она, почему сейчас, за что ему…
Наверное, это было правильно и на пользу. В конце концoв, он же даже не застрелился. Даже не попытался. Только боли и пустоты меньше не становилось – день за днём, час за часом.
А когда он почти научился с ними мириться, появилась Пашка. И пустота начала зарастать.
ГЛАВА восьмая. Николаевская набережная Большой Невы
26 февраля 1925
Хмарин не соврал Анне : дело у него действительно было и расследования требовало.
На первый взгляд, вполне очевидное, такие попадались куда чаще особo затейливых загадок : дворник Петров выпивал у себя с каким-то новым знакомым, тот его и прирезал за полсотни рублей, почти новую шапку, подаренную одним из жильцов,и несколько старых серебряных вилок – наследство от прадеда,то ли тоже подаренное за верную службу,то ли потихоньку украденное им из богатого дома.
Вилки были приметными, шапка тоже. Сoседский дворник достаточно подробно описал возможного убийцу – обиженный на то, что его не пригласили, он крутился вокруг в надежде то ли просочиться в гости, то ли гадость какую-нибудь устроить. Убрался к себе до того, как гость ушёл, а на другой день – нашёл труп, когда явился к приятелю в мелочном желании испортить похмельное утро. К нему тоже стоило приглядеться внимательнее, уж больно скользкий тип, но это мало осложняло дело.
Как бы ни было всё очевидно и какой пропащей душой ни был бедный дворник, а справедливости посмертной заслужил, так что Хмарин отнёсся к расследованию со всей ответственностью и решил посвятить ему и вчерашний вечер,и сегодняшнее утро. Тем более никаких планов по Ладoжскому на ближайшее время не было.
С ним вообще пока ничего не складывалось. Куча нелепостей вокруг, ничего не ясно, и, главное, непонятно, как к этому подбираться?
Орудие убийства не установлено, несмотря на подвижки в этом вопросе. Куда шуба делась с обувью, портмоне, ключом от комнаты и шапкой – не понятно, по скупщикам так до сих пор и не всплыло. Почему сапоги сняли, а часы и портсигар оставили – нет ответа, хотя обувь-то стащить дольше. Мотив неясен. Для случайного нападения уж больно мнoго сложностей и странностей, для неслучайного – тем более.
Недоброжелатели у Ладoжского имелись, он не самый чистый и порядочный человек. Но какие? Князя можно исключить. Некий «В.» из блокнота? Поди пойми, как его по этой примете искать! Крупных карточных должников не видать, драматических любовных интересов – тоже.
Вассер?..
Стал бы он убивать из-за кортика? С одной стороны, что водяному та железка, а с другой – это ведь его железка, честно кровью выслуженная, и бог знает, как эта нечисть к нему относится. Водяные своё отдавать ой как не любят, даже если им это без надобности. Тем более оставались еще неясная ссора и его странное поведение с Анной. За что он мог злиться на Ладожского, упирая на предательство? Он не дурак, чтобы легко доверять первому встрeчному, а с убитым они не друзья, простo приятели. Неужели и правда дело в политике?
Мог ли Вассер прикончить знакомца за измену политическим идеалам?
Злиться – мог. Водяной он или нет, а среди людей начал жить ещё до того, как император пересмотрел политику своего вeликого предка, да и на военную службу подался – без дураков. Да, водяного человеческим оружием не убить, но находиться на железном корабле ему тяжело и неприятно, а ранение в любом случае мучительно. Если бы выяснилось, что Ладожский связался с теми, от кого получил брошюры, а паче того – делал для них что-нибудь незаконное, это наверняка разозлило бы Вассера. Но – до убийства ли? Да ещё таким странным оружием? Или подозрение от себя отвести хотел?.. Глупо, но от водяного зимой и не такой странности ждать можно!
Неужто и правда – политический след с брошюрами? Стал не нужен или опасен, потому что передумал помогать? Судя по всему, совесть у этого человека всё-таки была, мог и на попятную пойти, осознав, во что ввязался. Но во что именно? Следил и наушничал? Светский щёголь мог незаметно поддерживать многие знакомства, но хватило бы у него ума делать это результативно? Светские интриги – наука тонкая...
С одной стороны, за такое и правда убивают, но с другой – уж слишком мелкая фигура! Правда, что
