Пока не паниковать, но не выходит.
— Поводов, собственно два, — говорю негромко. — С какого начать?
— С хорошего, конечно же!
— С хорошего.
Задумываюсь. В другой раз развод я бы не назвала хорошим поводом, только на фоне другой новости он куда больше выглядит радужным.
— Официально я свободный человек, — ощущаю на языке горечь сказанных слов.
— Ну и хорошо, — поддерживает Ленка, — теперь уже можно официально спать с разносчиками, — улыбается как-то криво и неестественно. — А второй повод какой? — она напряжена. То ли прочитала в моих глазах невыносимую безысходность, то ли просто ощущает, как в воздухе повисла тема смерти.
Выжидаю пару минут, глядя подруге в глаза, и Ленка принимается ёрзать на стуле.
— Ася, ты меня пугаешь.
Знала бы ты, как мне страшно…
— У меня рак, — выпаливаю на одном дыхании, будто скороговорка не считается.
— Что? — Ленка округляет глаза настолько, что я ни разу не видела её такой. — Это шутка такая?
— Разве таким шутят? — говорю ровным спокойным голосом.
— Конечно нет! — она мычит, подбирая слова. — Но, я не понимаю!
— Чего именно?
— Как? Почему? Кто тебе сказал?
Долго макаю ролл в соус.
— Аська, не молчи! — почти кричит Ленка, а голос дрожит. У меня даже не дрожал, а у неё дрожит.
— А что тут скажешь, — хладнокровие, накатившее на меня, внезапно проходит, и хочется жалеть себя. Смотрю в пиалу с черной жидкостью, а на глаза наворачиваются слезы.
Ленка поднимается из-за стола и обнимает сзади.
— Мы будем бороться, слышишь? Не смей сдаваться!
Да… Я слышу… Но как же невыносимо страшно…
Когда нам сострадают, жалость, которую мы испытываем по отношению к себе, увеличивается в несколько раз. Один ты способен перебороть себя, успокоить, но появляется второй — и мы не в силах сдержаться.
Слезы текут в пиалу. Интересно, что чувствует Ленка?
Страх?
Горечь?
Облегчение, что это произошло не с ней?
Мысли других неведомы, а, зная их, относились бы мы к человеку так же? Наверное, должно быть у каждого что-то свое, сокровенное, недоступное. И нам никогда не узнать, что думает кто-то в определённый момент времени.
Сидим весь вечер, говоря на всевозможные темы. Ленка настаивает, что в онкодиспансер поедем вместе, а пока матери и сестре ничего говорить не буду. Наверное, это и есть забота к ближнему.
МРТ показало, что в проекции правого яичника визуализируется кистозно-солидное образование (с выраженным преобладанием кистозного компонента) размерами 36×64×53 мм, активно накапливающее контрастный препарат. В проекции левого яичника — аналогичного характера образование размерами 128×76×90 мм, содержимое кист с геморрагической примесью. При очном осмотре, врач сказал, что матка подвижная, опухоль тоже, они не срослись в единый конгломерат, что очень хорошо.
Неужели, бывает что-то хорошее в такие моменты?
На осмотре у заведующего отделением был поставлен предварительный диагноз — опухоль яичников С56 1 степени. Мне сказали, если это высокодифференцированная карцинома, то возможно сохранить матку и, может быть, часть правого яичника.
И вот тут встал вопрос: стоит ли сохранять?
Мне безумно хотелось малыша, хотелось почувствовать себя матерью, продолжить себя, чтобы не раствориться во времени, словно меня и не было никогда. Хотелось. Но каков риск рецидивов?
В ходе операции намерены были сделать экспресс гистологический анализ, по результатам которого и будет приниматься решение о целесообразности сохранения матки.
Операцию назначили на октябрь. Осень. Время оплакивать природу и себя.
Глава 66
Ася
Наплакавшись за последнее время, перезлившись и приняв действительность, настраиваю себя на положительный исход. Ленка, как личный секундант, бежит ко мне по первому зову, поддерживает, вселяет уверенность в завтрашнем дне. Она почти поселилась в моём доме. Вот оказалось с кем и в горе, и в радости. И я благодарна, что в моё жизни есть такая подруга. Без неё я бы не смогла быть сильной.
Дальше тянуть некуда: надо ехать к матери.
Собираю сумку на несколько дней. Не хочу оставлять её с тяжелыми мыслями наедине с собой. Это слишком жестоко.
Выхожу из дома, останавливаясь. Чувство дежавю наполняет внутренности. На лавочке, что на детской площадке, сидит Борис. Отрастил бороду, только все равно его узнаю, хоть растительность и меняет мужчину до неузнаваемости. Невысокий, залысина, которую целовало солнце, глаза, всматривающиеся каждый раз на открывающиеся двери подъезда.
Он был здесь по неясной мне причине. Одержимый неведомым чувством.
Окажись он здесь еще месяц назад, я бы изменила своему решению, последовала бы совету матери и, возможно, обрела счастье. Возможно, 50 на 50. Сейчас сил на новые отношения совершенно нет.
Не желаю никому ничего объяснять, правила хорошего тона не работают в такой ситуации. Сама себе не принадлежу, и не в силах ответить на вопрос: «Что ты делаешь завтра?» Конечно, немного утрированно. Примерно могу предположить, как сложится завтра, но строить планы на год, два? Есть ли у меня столько времени? Вправе ли отнимать у других драгоценные месяцы, не имея возможности обещать что-то взамен?
Борис встаёт, направляясь в мою сторону. А я прикладываю телефон к уху.
— Да, милый, я уже почти в аэропорту, — нагло вру несуществующему собеседнику. Потому что поздно. Слишком поздно что-то менять. — Я не опоздаю, Рим дождется, — сочиняю на хочу то, о чём мечтала бы говорить с Марком. — Я тоже тебя очень люблю. Конечно, я берегу себя и нашего ребенка.
Спектакль для одного зрителя.
Ложь во благо.
Борис проходит дальше, не обернувшись. Так лучше. Проезжая мимо, вижу, как парень разбивает костяшки о бардачок, выплескивая весь гнев на бездушный автомобиль. Я же делаю лицо кирпичом.
Больше мы не встречались.
Мать удивленно вскидывает брови, смотря на меня с сумкой. Можно подумать, что ушла от мужа, только я давно одиноко живу в большой квартире.
— Чайник пойду поставлю, — говорит, подготавливая уютную атмосферу. Понимает — что-то случилось. Не с порога же сыпать вопросами.
Закрываю за собой дверь, оставляю сумку у порога, разуваюсь и прохожу в ванную вымыть руки. Закон детства. Еще один безусловный рефлекс, на этот раз правильный.
— Как дела? — добираюсь до кухни, целуя мать в щёку.
— В соответствии с возрастом, — решает шутить она. Достаёт чашки, отправляет туда пакетики и сахар. А я придвигаю к себе кружку? белую с переведенным ежиком посредине. Мы с мамой его и переводили.
Как раньше было просто, когда была ребенком. От матери зависело все: горести, радости, запреты, дозволения, счастье, именуемое Kinder surprise. Каждый раз, когда у меня болел живот, бежала к матери и жаловалась, а та всегда могла унять боль. Кровь останавливалась под ее умелыми пальцами, ссадины мазались зеленкой.
И вот теперь сама
