складки отлетают от меня во все стороны. Пятая и шестая руки отпали… почему? Что происходит?
Грей даже не ругался – он очень емко и невероятно матерно выражал свое изумление, пытаясь подняться. Я попробовал подхватить Флер, запоздало подумав, что руки еще слабые после виверного удара: взрывное заклинание в сочетании с целым набором боевых зелий – я ее не удержу и…
И только подхватив ее и падая уже вместе с ней, я понял, что у меня две человеческие руки.
Две руки. Две.
Голем, который прибежал в столовую с Флер, поспешил на помощь, другие големы бежали к нам, а я только хлопал глазами – Господи, помилуй меня, человеческими глазами на человеческом лице и видел свой нос.
У меня теперь нос был, а не две прорези в морде.
– Вабара… – прохрипел я. Глотка и язык отвыкли от человеческой речи, во рту было сухо, и пол уходил из-под ног, но я должен был устоять. Устоять на своих человеческих ногах – тех, которые мне вернуло самопожертвование гордой любящей девушки.
Флер любила меня той истинной любовью, о которой мы оба и понятия не имели.
– В лабора… – повторил я и заковылял вместе с големами к выходу из столовой. Ковер, такой шершавый под босыми ступнями, доски пола, теплые и гладкие – я впитывал все забытые ощущения, как губка, и не мог поверить.
В лабораторию големы почти внесли меня – да, я обязательно научусь ходить, но потом, потом. Сперва надо было вытянуть Флер. Големы разместили ее прямо на рабочем столе, и я слепо дернул за один из рычагов анализирующей установки.
Как жаль, что Алекса здесь нет. Ну ничего, его мы тоже восстановим.
Флер еще дышала – ее глаза закатились, руки быстро-быстро тряслись, ноги стучали по рабочему столу. Да как она так, ну почему… Нет! Это она должна была жить, а не я, ну как же она взяла и отдала все, что у нее было, ради чудовища?
Анализирующая установка подъехала и загудела, начав работу. Флер по-прежнему дрожала всем телом, но я уже знал, что делать.
Бессмертная тень – раз! Трех капель под язык достаточно, чтобы стабилизировать. Две крупинки пранеавера – хватит, чтобы закрепить организм в нынешнем состоянии и погрузить в подобие легкого сна. Я работал, отмеряя ингредиенты трясущимися руками и не веря, что снова вижу свои руки.
Когда-то во снах я видел себя человеком – тем ужаснее было пробуждение. Но сейчас был не сон.
Установка бойко загудела, и я увидел, как в воздухе над Флер порхают молочные туманные пряди. Она срезала не все! Остались еще кусочки и частички, на которые потом можно нарастить основной энергетический каркас!
Это, правда, займет несколько месяцев, но ничего, справимся.
Я качнулся – вязкая слабость жила в возвращенном теле, но я все-таки сумел удержаться на ногах. Один из големов накинул мне на плечи белый халат, и только тогда я понял, что стою у стола нагишом, таким, как когда-то явился в мир.
Наверно, у меня сегодня второй день рождения?
Только бы Флер выжила. Я не мог, я не имел права потерять ее после всего, что с нами случилось.
– Рабоа… – просипел я, сглотнул вязкую горькую слюну и произнес уже четче: – Работаем. Пятнадцатый шкаф, третья полка, банка с жив-каплями!
Один из големов бросился исполнять приказ. Я стоял, глядя на Флер, пот струился по телу, а в ушах стоял звон тысячи нарциссовых колокольчиков. Флер открыла глаза, и я, едва не задохнувшись от нахлынувшей волны облегчения, произнес:
– Не двигайся. Тебе надо лежать.
Жив-капли очень густые: подхватишь одну кончиком скальпеля, потянешь и получишь синеватую липкую нить. Голем открыл крышку и протянул мне банку; я взял скальпель и, надеясь, что не покалечу ни себя, ни Флер трясущимися пальцами, принялся вытягивать нити.
– Артур, – едва слышно позвала Флер, глядя на меня. – Ты… вернулся.
Нити ложились через тело Флер и таяли – я набрасывал основной каркас ее нового энергетического поля, мир уходил из-под ног, и теперь я точно знал, что в нем есть вещи, намного сильнее абсолютного зла.
– Я хотела… испечь тебе пирог, – прошелестела Флер. – С тыквой.
– Обязательно испечешь, – ответил я, хоть ненавидел тыкву всей душой, но из рук Флер съел бы и торт, замешанный на чеврнской кислоте. – Дыши глубже и не шевелись.
Дрожь унялась. Флер лежала на столе, глядя, как я пробрасываю новые и новые нити. Когда основной каркас был готов, я нечаянно столкнул на пол опустевшую банку и произнес:
– Все. Теперь – спать. Много спать… хорошо питаться. Флер, слышишь?
– Слышу, – откликнулась она и улыбнулась. – Будет исполнено, доктор…
– Флер, я очень тебя люблю, – сказал я и склонившись к ней, прикоснулся губами к девичьим губам – и чувство, которое накрыло меня, когда Флер откликнулась на мой поцелуй, было самым чистым и сильным.
***
Когда зима ярится метелями и морозом, я всегда напоминаю себе: однажды в моем заснеженном саду расцветут нарциссы. Вот они и расцвели: пришла весна, они поднялись на всех клумбах и раскрыли удивительные колокольца в оправе нежных лепестков.
Иногда мне казалось, что я слышу звон.
Мир, обретенный после четырнадцати лет в теле монстра, был удивителен и прекрасен. Я видел его намного ярче, чем раньше, и каждый звук и запах был как аккорд под пальцами великого музыканта. Смотреть на осень, зиму и весну, радоваться им, ловя каждый миг – вот счастье, которое я наконец-то обрел, и Флер соглашалась, что это счастье.
Мы постепенно восстанавливались все вместе: Алекс в мастерской, где его голову соединяли с новым телом, Флер на постельном режиме – я строго запрещал ей все попытки подняться с кровати и выйти куда-то дальше гостиной, ну и сам я в кресле на колесиках: после многих лет в теле сколопендры со смесью червя мне пришлось учиться ходить заново.
И вот пришла весна, и я снова собрал нарциссы в саду и отнес букет в комнату, как сделал в тот
