супер-очистительной системы для астматиков и аллергиков. Дорогая штука, но даже здоровые люди готовы платить больше за более качественный продукт. Его-то Лика сейчас активно и продвигает.
— А чужого нижнего белья в его кармане недостаточно? — разгибается и поправляет невидимые складки на брюках. — Ты же меньше недели назад рыдала горючими слезами, утверждала, что нет ему веры, а теперь вдруг… переобулась?
— Переобулась? — хмурюсь. — Лика, прости, при всём моём к тебе хорошем отношении, но… ты перегибаешь. Глеб сказал, что не изменял, и я ему верю.
Со стороны понимаю, как наивно звучат мои слова.
Она пожимает плечами и бросает:
— Ну хочешь, верь.
— А есть повод не верить?
Лика молчит. И меня осеняет осознанием.
— Пожалуйста, если тебе что-то известно… Не надо скрывать от меня. Лика, если знаешь… лучше скажи мне.
Она мнётся, неуверенно покусывая губу.
Сжимаю руки в кулаки и в панике, потому что уже понимаю, что Лике есть что сказать, вскрикиваю.
— Скажи! Пожалуйста… — потом шепчу. — Ну, пожалуйста, Лика.
— Сядь, — командует она. — Выпей, — пихает в руки бокал воды.
Осушаю его залпом, со стуком ставлю на стол.
Лика садится в кресло, сжимает виски руками и горестно вздыхает.
— Твою мать, у меня мозг взорвётся сейчас. Я не должна тебе этого рассказывать. Обещала же.
Хватаю её за рукав блузки, трясу практически.
— Говори же… Ну? Давай! Что там? Что ты знаешь про Глеба и… кого? Кто это? Кто-то из наших? Кто-то на стороне?
— Нет, — медленно мотает головой, — не из наших.
Сердце замирает. Бьётся медленно. В глазах темнеет, а в ушах появляется неприятный звон.
— А кто? Кто? Кто?! Кто-о-о?!
— Тихо, не кричи, — накрывает своей ладонью мою руку. — Я не знаю, кто… но… Мила, ты в курсе, что у Глеба есть ещё один ребёнок?
Глава 5
Я отшатываюсь. Вжимаюсь спиной в стул. Отрицательно мотаю головой.
— Нет… — одними губами говорю. — П-повтори, что ты сказала?
— У Глеба есть ещё один ребёнок помимо Сашки.
— От кого? Где? Как? К-какой р-ребёнок?
Заикаюсь, чувствуя, что почва вылетает из-под ног.
Теперь вариант с разовой изменой кажется мне более приемлемым, чем прижитый ребёнок где-то на стороне. Ребёнок — это серьёзно. Ребёнок — это навсегда.
— Откуда ты знаешь? А ты уверена, что он его?
— Уверена, — кивает. — А знаю откуда… ну так вышло.
— Нет-нет-нет, погоди, — посмеиваюсь, но это, безусловно, первые звоночки подступающей истерики. — Объясни, как это так вышло, что ты… просто коллега… знаешь то, чего не знаю я? — тычу пальцем себе в грудь. — Жена. Я же жена!
Лика разводит руками на мои риторические вопросы.
— Ну, я же не просто коллега, я ещё и друг. Глеб меня дольше чем тебя знает, понимаешь? Так вышло, — снова повторяет. — Ему позвонили, попросили срочно приехать, мы буквально мчались на встречу. Очень важную встречу, Мила. А Глеб развернул тачку и поехал в другом направлении.
Она запинается, а я подталкиваю продолжать.
— И?
— Дело было на юге города. Мы заехали во двор. К Глебу подошла женщина с девочкой. Они поговорили. Он им денег дал.
— А с чего ты взяла, что это его ребёнок?
— Так… та женщина сказала… что-то вроде… — вздыхает. — «Она записана на тебя, помнишь?» или как-то так. К тому же, — брови Лики сочувствующе складываются домиком, — к тому же девочка очень на него похожа.
Это удар ниже пояса!
Я сползаю по стулу. Даже сидеть нет сил.
Губы дрожат, ладони медленно поднимаются и накрывают лицо. Мне не по себе, и вовсе не хочется рыдать перед Ликой. Но ещё меньше мне хочется бежать до своего кабинета на глазах у коллег и рыдать там.
Всхлипываю, втягивая воздух рваными рывками. Кончиками пальцев смахиваю слёзы, смотрю на Лику.
— Эт-то не может б-быть правдой.
Лика делает скорбное выражение лица.
— Прости, Мила, но ты сама меня вынудила об это рассказать. И это правда.
— И как давно ты знаешь?
— Примерно год.
— А почему молчала?
— Глеб просил не говорить.
Я могу продолжить задавать вопросы, но что это даст?
Сжимаю руку в кулак, подношу ко рту и тихо плачу. Мне хочется прикусить кожу: это поможет заглушить всхлипы, успокоиться, переключив боль и душевной на физическую. Так и делаю. Зубы впиваются в костяшки. Сжимаются крепче. Но всё равно в груди болит сильнее.
— Мила, Мила, перестань.
— Нет, — всхлипы рвутся из меня.
Отчаянно мотаю головой.
— Это конец. Всё ложь! Всё конец!
— Мила…
— Ложь! Ложь! Ложь!
— Успокойся, пожалуйста.
Сквозь слёзы смотрю на Лику. Кажется, она напугана. Ещё бы в разгар рабочего дня у меня истерика в её кабинете.
Она поднимается из-за стола, идёт к двери, закрывает её на ключ.
— Вот так, чтобы никто не зашёл.
— Дай ещё воды, пожалуйста.
— У меня валерьянка есть, накапать?
Киваю энергично.
— Давай.
Немного странно, что у такой железобетонной леди, как Лика, есть успокаивающие. Она несемейная. Детей нет. Её брак — это работа. Она успешный менеджер по продажам, глава отдела, все её подчинённые ходят по струнке смирно и ежеквартально бьют планы сверх установленных значений. Завидую ей слегка.
А вот, видимо, тоже после работы валерьянку попивает в одиночестве.
Аромат лекарства разливается по кабинету. Сомнительно, что это мне поможет. Эффект самовнушения разве что от неё может быть.
Но всхлипываю я уже меньше.
За пеленой слёз обеспокоенное лицо Лики. Собрав волю в кулак, спрашиваю:
— Куда вы ездили?
— Куда-то на Германа.
— Вспомнишь адрес? Место?
Её рот в шоке приоткрывается.
— Ты чего удумала, мать?
— То и удумала, — злюсь. — Своими глазами хочу взглянуть.
— Мила, ну ты подумай! Даже если я тебя туда отвезу, не факт, что мы с ними столкнёмся. Я ж не знаю ни этажа, ни квартиры.
— А ты отвези. Я везучая, столкнёмся!
Почему-то я в этом уверена.
Да, я везучая. Во многом. Кроме брака, конечно.
Сколько лет я была слепа? Как не замечала очевидного? Муж жил на две семьи? Ребёнка там нажил? А Сашка как? Это он после её рождения, выходит, загулял?
Ну да… было тяжело. Не скажу, что у меня была депрессия, но раздражительность зашкаливала. Первые полгода Санька была очень беспокойная. Кричала, если не спала. Если спала, то только на моей груди. Я раздражалась жутко, ощущая, что даже моё тело мне не принадлежит. Интимная жизнь полетела к чертям. Груди было так больно, что, если её касался муж, я взрывалась приступом гнева. Думала, Глеб проявил понимание и деликатность, когда секс, как наивысшее проявление близости, исчез из нашей жизни более чем на полгода, а после напоминал простые механические движения. Влечение
