для меня ты доктор.
— Пусть будет доктор. Звони, Мила.
— Обязательно.
Я сбегаю, чувствуя, что эта странная внезапная встреча дала мне сил и пищу для размышлений, как поступить дальше.
Мне больше не страшно возвращаться в собственный дом. Я имею полное право там находиться. Глебу должно быть стыдно. Не мне.
Это я повторяю всю дорогу и переступая порог квартиры. Будто мантру кручу в голове.
— Мама пришла! — долетает до меня голос Сашки. — Ма-а-ам!
Моя малышка вылетает из гостиной с раскрытыми объятьями. Несётся с улыбкой на лице, чуть ли не припрыгивая.
— А я в конкурсе победила! — сообщает радостно. — Помнишь мы с тобой проект рисовали?
— По экологии?
— Да-да-да! Ой, я сейчас.
Снова убегает в комнату, а возвращается с грамотой.
— Тут написано первое место, — тыкает в нужную строчку.
— Вижу, Сашуля, ты большая молодчинка.
Льнёт ко мне, поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку.
— И ты тоже.
Приходится согласиться. Мы тот рисунок полночи оформляли.
— Ладно, и я тоже.
— Голодная? — интересуется Глеб, вышедший в прихожую.
Я замираю на долю секунды, потом отдаю грамоту Саньке, а сама тянусь к выключателю, чтобы зайти в ванную и помыть руки.
— Накормишь? — спрашиваю следом.
— Не вопрос.
Он уходит, а я выдыхаю и скрываюсь в ванной, чтобы долго и тщательно мыть руки.
Надо продержаться часы до сна, а потом… потом как-то объяснить Глебу, что хоть мы неделю нормально общались, я всё-таки ему не верю и не доверяю. Про вторую семью и внебрачного ребёнка прямо сейчас я разговаривать не готова. Хотя, может, там и не семья вовсе, но дочку он, видимо, поддерживает и обеспечивает.
Семья у Глеба никогда не бедствовала, у отца помимо «Ассист-Вента» было ещё несколько разношёрстных фирм: от страховой, до логистики. Сейчас ими управляют нанятые директора, Глеб время от времени появляется на совещаниях, но особо не вникает, все силы отдаёт основной для себя компании. Мать его ни дня не работала, а после смерти супруга через год снова выскочила замуж. Я её не осуждаю: у каждого свой способ пережить стресс, к тому же Пётр Михайлович её — прекрасный дед для Сашки, хоть и не родной.
Глеб ходит по квартире, рассказывает про работу, про деловую встречу, про Матвея, друга своего, укладывает Сашку спать, а я лишь «угукаю» и киваю, сама думаю: как ты можешь быть таким спокойным? Таким, мать твою, невозмутимым, заведя ребёнка на стороне?
Выходит, он мне лгал в лицо все эти годы!
Как хорошо, что слёзы закончились. Теперь во мне остался только гнев и желание держаться от Глеба подальше.
Я уже решила, что уеду, осталось только собраться и договориться с Сашиной школой. Ребёнка, конечно, Глебу я не оставлю, увезу с собой. Правда, придётся ей как-то объяснить, почему мы папу не берём. Но она поймёт потом. Вырастет и поймёт.
Видеться запрещать не стану.
А малыш, который во мне?
Подниму одна. И родители помогут, у нас нормальные отношения. Уверена, когда расскажу им правду, меня поддержат.
— Ну и денёк! — выдаёт Глеб, падая на кровать.
На нём шорты и футболка. Длинные ноги перекинуты поперёк кровати, мне и сесть некуда, чтобы на него не наткнуться. Рост у Глеба метр девяносто два сантиметра, я тоже не низкая, метр семьдесят, но рядом с ним всегда чувствую себя малышкой.
— А вы куда с Ликой ездили? — спрашивает.
Замираю возле шкафа, набирая постельные принадлежности на предплечье.
— Да так, нужно было по делам смотаться. Ничего интересного, о чём бы стоило рассказывать.
С этими словами оборачиваюсь и кидаю в Глеба простынёй и одеялом. Тот рефлекторно ловит их и садится на кровати.
— Что это?
— Твоя постель. Ты переезжаешь в гостиную до… лучших времён.
— С чего бы это?
— С того, Глеб, с того. Не могу я спать с тобой в одной кровати, зная, что ты мне изменяешь.
— Погоди.
Он откладывает вещи в сторону и поднимается на ноги, а я сжимаюсь в одну точку и быстро перемещаюсь к окну, чтобы он не заблокировал меня между собой и шкафом.
— Мы же выяснили, что я тебе не изменял.
— Ха… ха-ха, — наигранно смеюсь. — Выяснили? То есть, считаешь, сказал, что не изменял, и я тебе поверила?
— Да.
На его лице проступает уверенность в собственных словах.
Ох, Боже… он действительно считает, что этого достаточно. Это я ему и говорю:
— То есть, думаешь твоих слов достаточно?
— А чего ты хочешь? Чтобы я униженно ползал у твоих ног, извиняясь за то, чего не совершал?
Перед глазами возникает лицо маленькой девочки. Девочки, очень похожей на Глеба.
Я рычать готова от ярости.
— Да… Да! — выкрикиваю. — Для разнообразия почему бы и не поползать?
— Мила, — крепкие руки сжимаются на моих предплечьях.
— Не трогай меня! — вырываюсь.
— Мила! — хватка становится крепче.
— Перестань! — чуть ли не кричу. — Ты делаешь мне больно!
— Тихо, Саньку разбудишь!
Эти слова слегка отрезвляют, но я не меняю своих решений.
— Иди спи в гостиной.
Глеб, прищурившись, смотрит на меня, оценивает. Потом соглашается.
— Ладно. Только ради твоего спокойствия. Только сегодня. Но завтра мы поговорим.
— Ничего не поменяется: ни завтра, ни послезавтра.
Ни через десять лет, — продолжаю про себя. — Дети на стороне не рассасываются сами собой. Они приходят к взрослым родителям, обвиняют их, бросают в лицо обиды и претензии, претендуют на наследство, ненавидят законных жён и сводных братьев и сестёр.
От столь незавидного будущего, которое нарисовала, голова кругом.
— Мила, пожалуйста. Завтра поговорим, я, честно, не понимаю, как тебя убедить, что я не изменял. Хочешь, двадцать четыре на семь буду рядом, ты увидишь, что у меня никого нет: только ты и Санька. Я весь ваш. Всегда.
Автоматически киваю.
Конечно, тут он прав. Любую свободную минуту Глеб проводит рядом с нами, со своей семьёй. Выходные мы всегда вместе в городе или на даче, отпуска у нас всегда совмещённые, мы даже на работу и с работы ездим друг с другом.
Но… если человек захочет изменить, он найдёт и время, и возможность, а в ритме жизни его ничего не изменится.
— Глеб, пожалуйста, — возвращаю ему его же слова, — иди спать в гостиную, оставь меня одну.
До меня долетает сила его выдоха. В нём и напряжение, и несогласие, и желание спорить.
Но Глеб уходит, переступает порог, аккуратно закрывает дверь. Впервые за много лет не поцеловав меня перед сном и не пожелав доброй ночи.
Обхватываю себя руками, ледяные ладони ныряют в широкие рукава белого шёлкового халата, надеясь согреться теплом собственного тела.
Боже… как мне холодно!
