странно.
– Пижон, Вероника, я говорила тебе тысячу раз! – откликнулась мама спокойно.
– А мне больше нравится пиджон, так больше похоже на имя.
У Мариастеллы всё ещё было странное выражение лица, тогда я попробовала объясниться:
– Это как с какашками…
– Вероника!! Ты опять?
– Нет, я просто объясняю. Назвать кого-то дерьмом не то же самое, что назвать кого-то кошачьей какашкой, правда?
– Но при чём тут это?!
– При том, что если я говорю «пиджон» – это как кошачья какашка; а если «пижон»…
– Какой Никола? – спросила Мариастелла, которая явно пропустила все мои объяснения мимо ушей. – Никола Уччи?
Услышав это имя, мама вдруг покраснела и тут же переменилась.
– И почему ты вообще себе позволяешь называть так папиных друзей?
– Но ты же так всегда говоришь!
– Я?! Ну, может быть, один раз, в шутку! Господи, Вероника, с тобой надо следить за каждым словом! Кошмар! – сказала она и посмотрела на Мариастеллу трагическим взглядом.
А потом ещё полчаса распиналась перед ней, рассказывая, какой Никола симпатичный и элегантный, как он нравится девушкам, что у него будет блестящая карьера и удачный брак и так далее… Как будто его кузина Мариастелла плохо его знает!
А вечером, когда вернулся с работы Лео, – громы небесные!
– Вот язык без костей! Что подумала Мариастелла? Мне пришлось так изворачиваться…
Так я поняла, что взрослые тоже иногда врут, хоть и одержимы правдой. Вечно повторяют: «Ты врёшь?», «Никогда не ври!», «Врать нехорошо!!!».
Однажды мы в школе целый урок обсуждали враньё. Все отличники поднимали руку: Кристина сказала, что она никогда не врёт; Лука – что надо всегда говорить правду; Серена – что, когда не сделал уроки, надо не списывать у других, а признаться учительнице; Мирко – что, если ему случается соврать, он сразу же раскаивается, ну и так далее и тому подобное… Скучища!
– Молодцы! – сказала учительница. – Если вы будете со мной честны, я вас не буду наказывать!
Потом мы перешли к истории, которую и я, и Массимо ненавидим.
– Ну как, сделали домашнее задание? Кто не сделал?
Никто не поднял руку.
– Все такие молодцы?
Учительница посмотрела прямо на меня. Тогда я подняла руку.
– Дура! – прошипел сзади Массимо.
– Вероника, опять? Дай сюда тетрадку, я напишу тебе замечание, пусть мама прочитает.
Эта учительница у нас новенькая – она для меня как стихи, которые надо учить наизусть: терпеть её не могу! Она вечно выбирает такие длинные стихотворения, что их за неделю еле выучишь: когда я дохожу до конца, то уже забываю начало. Последнее называлось «Суббота в деревне», и единственная понятная там мысль – что суббота лучше воскресенья. А это несусветная ложь, во-первых, потому, что в субботу надо идти в школу, а во-вторых, я все уроки делаю в субботу после обеда, а в воскресенье – нетушки, отдыхаю – и точка!
Правда, как раз из-за этого проклятого стихотворения, которое я никак не могла запомнить, пришлось заниматься и в воскресенье тоже.
Зато в понедельник я хорошо его рассказала в классе и после школы мы наконец-то пошли с Лео покупать аквариум, потому что после того замечания мне его не разрешали. Правда, отчасти это заслуга Массимо, который мне подсказывал, когда я запиналась.
Массимо мне очень нравится, и мы уже два месяца вместе. Сначала он послал мне через Роберту записку: «Хочешь со мной встречаться?» – а внизу было сердце со стрелой и надпись LOVЕ, как на шоколадных конфетах.
Я ответила «да» тоже запиской, и с тех пор он перестал дразнить меня Вермишелькой. Только Роберту называет Бочкой, и то изредка, а она за это на него ругается, но тоже нечасто.
Всё равно я велела ему не обзывать её так, потому что Роберта не жирная, а немного пухленькая – слишком много пасты ест; и он обещал, что постарается, но иногда у него само вырывается. Массимо сейчас очень изменился, раньше он был другим. Я его даже таким не помню, потому что он всё время молчал. А потом в начале третьего класса он постригся под ёжик и каждое утро стал приходить в школу с таким количеством геля на голове, что смахивал на дикобраза. Ну а потом начал выпендриваться, придумывать клички и ругаться. Уж не знаю, виновата ли в этом стрижка, но, по-моему, это всё-таки влияет, потому что моя сестра Валентина, когда стрижётся, тоже корчит из себя невесть кого; короче говоря, однажды меня это достало, и я тоже ругнулась. Он ответил, я не осталась в долгу. Он ещё, и я ещё. Так мы дошли до двадцати. Тем временем друзья Массимо встали за ним, а мои подруги – за мной. Дойдя до двадцати, он остановился, потому что не мог больше придумать ничего нового: мальчишки хотели ему подсказать, но мы не сводили с них глаз, и они не посмели и рта раскрыть. Тогда Массимо почесал в затылке, а я – раз! – и выдала ещё одно новое ругательство, и он сказал: «Блин, Вероника!» – и ушёл вместе со своими друганами. Через несколько дней на уроке естествознания он выбрал мою группу, а в этом году сел за парту позади меня. С тех пор как мы вместе, мы всё время обмениваемся записочками: мои мне помогает разрисовывать Роберта, а Массимо сам придумывает и рисует карикатуры и смешные истории. Ещё я даю ему почитать мои стихотворения и обещала подарить одно, когда получится что-нибудь путное. А Массимо говорит, что мои стихи уже путные и ему они нравятся больше тех, которые нас заставляют учить в школе. Но вряд ли он всерьёз.
Последнее моё стихотворение называется «Маленькая змейка». В нём говорится о змее, которая была совсем одна в пустыне и захотела подружиться с кондором; кондор начал с ней общаться, а потом взял и съел. Когда я прочитала Массимо этот стих, он сказал: «Блин, Вероника, как тебе такое в голову приходит?» А всё потому, что я много думаю о животных, и мне кажется, что у змей в пустыне не такая уж сладкая жизнь. К тому же мне не нравится, что их никто не любит. У меня в классе достаточно сказать «там змея», как все девочки начинают визжать, а мальчики убегают. Не говоря уж о моей сестре Валентине, которая после того, как мы сходили на выставку живых рептилий, пришла спать в мою кровать! Но она вообще немного «патологическая».
А вот Массимо не боится животных, только зачётов по истории и своего отца, который, если его разозлить, достаёт ремень. Когда он мне это рассказал, у меня мурашки по коже побежали и я подумала, что мне повезло с Лео, который за всю мою жизнь дал мне всего пять подзатыльников: один – когда мне было два, потому что я бросила на пол тарелку с супом; один – когда мне было четыре, за то, что я три часа пряталась под кроватью, а остальные – когда мне было семь, из-за ругательств.
Больше всего мне запомнился тот, что в четыре, потому что он был самый «сногсшибательный». В общем, у меня был плюшевый мишка, с которым я любила играть в дочки-матери. Однажды я придумала забраться с Бобо под кровать и представлять, что это наш дом. Я притащила под кровать печенье и подушку, мы поели, а потом понарошку улеглись спать; и я заснула по-настоящему. Вскоре я услышала, как меня зовут родители, Валентина и Мерседес, домработница. Тогда я высунула голову, и, пока я выползала, Лео схватил меня за руку, вытащил наружу и влепил оплеуху. Я была ещё совсем сонная и завопила что есть мочи, а Лео с Эвелиной стали ссориться. Тогда Мерседес отвела меня на кухню и напоила водой, а потом спросила, почему я пряталась под кроватью, ведь меня уже три часа все ищут.
– Твой папа так волновался!
Правда, я не поняла, почему, если волнуешься, надо злиться на того,
