кто ни в чём не виноват; и, когда я вспоминаю об этом «призоволе», меня охватывает такая злость, что даже смотреть на Лео не хочется. Наверняка у меня мог бы от этого случиться шок, я могла даже ослепнуть или оглохнуть!
Но когда я напоминаю об этой истории Лео, он только хохочет и говорит, что я вечно делаю из мухи слона.
– К тому же я попросил у тебя прощения, не помнишь?
Я такого не помню, но в любом случае оплеухи, даже с извинениями, не забудешь. Взрослым стоит об этом думать заранее.
Если бы у меня был такой отец, который вечно распускает руки, как у Массимо, я бы сразу приняла РЕШЕНИЕ: либо я убегаю из дома и отправляюсь по миру искать свою судьбу, либо не говорю ему больше ни слова (до конца своих дней!); или ещё могу «самоубиться».
А вот Массимо говорит, что отец его колотит только за дело. Почему же тогда Лео, когда он распускает хвост и гоняется за юбками, никто пальцем не тронет? Разве он не заслужил?
Глава 6
Лицемерные лица
Папа всегда говорит, что, когда выбираешь дом, нужно и правильных соседей выбирать, иначе лучше быть отшельником. Отшельник – это тот, кто живёт в пещере, или в лесу, или на вершине горы, и, кажется, Лео не совсем подходящий тип для такого.
Во-первых, у него тут есть теннис, потом пациенты, а ещё – мы. У Эвелины наверняка случился бы нервный срыв без Мариастеллы, а Валентина без мальчиков точно бы «самоубилась», так что остаюсь только я.
Я бы хотела жить в пещере посреди леса, но только с Крошкой, Типпи и Топпи и аквариумом с рыбками; а ещё с Эвелиной, Лео, Робертой, и Массимо, и иногда с Валентиной. Но Лео говорит, что это многовато для отшельника. Так что, раз мы не можем стать отшельниками, приходится поддерживать отношения с теми соседями, которые достались, даже если это синьор Марио и синьора Винченца.
Синьор Марио со своей женой раньше жили в соседнем доме. Сначала между нашими участками была только живая изгородь; потом синьор Марио построил дощатый забор, потом ограждение из металлической сетки и наверняка построил бы настоящую стену, если бы не переехал. А всё из-за своего сада и жалкой собачонки, которую они с женой называли Малыш!
Этот Малыш – самая уродская собака, какую я когда-нибудь видела, и такой избалованный, что тошно смотреть. Лео называл его инопланетянином, а Крошка терпеть не мог, зато страшно полюбил сад синьора Марио.
Когда мы въехали в новый дом, на нашем участке зияли ямы, а садик синьора Марио был весь в цвету. Сосед как раз косил газон, а его жена поливала цветы на балконе. Каждый день синьор Марио обрезал сухие ветки, собирал опавшие листья и лепестки, потом разравнивал гравий, поливал и брался за газонокосилку.
У синьора Марио была одержимость парикмахера: он постоянно что-то стриг или обрезал. Вместо нормальных деревьев и кустов у него росли кубы, сердца и пончики: в общем, они больше смахивали на пришельцев, как и Малыш. Но Крошке этот сад сразу понравился, даже с такой растительностью. Думаю, всё дело в том, что там было зелено, а Крошка всегда предпочитал делать свои дела на травке, а не на голой земле, потому что он очень «эстетичный» кот, то есть обожает всё красивое, прямо как мы с Лео.
И вот мы вошли в новый дом, там пока всё было вверх дном, и я сразу бросилась к переноске, чтобы выпустить кота. Он тут же метнулся на улицу, и вскоре мы услышали, как какая-то собака воет как резаная, а потом кто-то кричит: «Малы-ы-ы-ыш!!!»
Затем ещё крики и шум:
– Вон, вон отсюда! А ну, брысь, зверюга! Бум-бум! Брысь, слезай!
– Чёрт! – сказала Эвелина и выронила папину любимую пепельницу, которую бабушка подарила ему на день рождения и которую мама терпеть не может, потому что считает, что из-за неё он только больше курит, вместо того чтобы бросить. (Никогда не понимала, как пепельница влияет на то, что человек курит больше или меньше, но мама считает, что влияет.)
– Эвелина, что случилось? – крикнул папа со второго этажа.
– Чёрт!!! – повторила мама и принялась собирать осколки, которые разлетелись во все стороны.
А я тем временем выбежала наружу и увидела, что Крошка вцепился в верхушку кипариса и шерсть у него стоит дыбом, как будто его током ударило, синьор Марио внизу под деревом кричит и хлопает в ладоши, а синьора Винченца держит на руках Малыша и нежно его гладит.
– Спускайся, брысь, зверюга! – кричал синьор Марио и пинал ногой ствол с такой силой, что Крошку мотало туда-сюда, будто пьяного.
Я так опешила, что даже не могла пошевелиться. И тут синьор Марио сам меня увидел.
– Это твой кот? – спросил он. – Ты знаешь, что он нагадил на моей лужайке? И чуть не выцарапал глаза моей собаке! Знаешь?
– Нет, я не знала, – ответила я. «Как я могла знать, если я была в доме?» – хотелось мне сказать. Но я промолчала, потому что он смотрел на меня так, будто выцарапали глаза ему.
– Ну теперь-то ты знаешь, так что пойди и забери эту зверюгу; и пусть ещё только попробует. Ясно?!
Синьор Марио мне не понравился с первого взгляда, но его пёс ещё хуже. Он сидел на руках у синьоры Винченцы и давал себя утешать, а на морде такое фальшивое, жалобное выражение, что сразу видно: на самом деле у него всё хорошо и он только притворяется. Так обычно делает моя сестра Валентина, когда хочет показать, что во всём виновата я. У меня это их «лицемерие» в печёнках сидит!
Но это было только начало. Из-за дурацкого Малыша и проклятой лужайки для нас с Крошкой следующие два года превратились в ад. Крошка никак не хотел поверить, что травка, которую я посадила за домом, точно такая же, как на лужайке синьора Марио: нет, ему обязательно было гадить у него!
Я сначала пыталась объяснить по-хорошему, потом по-плохому, но Крошка и слушать не хотел, и даже полицейский, которого как-то вызвал синьор Марио, сказал, что кота нельзя посадить на цепь, как собаку. По-моему, из этого как раз и следует, что раз коту больше нравится лужайка соседа и он хочет какать только там, то и пусть. Но полицейский выписал нам огромный штраф, и синьор Марио, довольный, удалился.
Но и штрафа ему оказалось мало. Вскоре он обкорнал под ноль живую изгородь и построил деревянный частокол с табличкой «проход запрещён» размером с окно.
– Он что, думает, мы тут собираемся скáчки с препятствиями устраивать? – сказал Лео.
Разумеется, табличка предназначалась Крошке, которому, поскольку читать он не умел, было глубоко плевать на синьора Марио и его табличку. Тогда синьор Марио снял табличку и укрепил забор металлической сеткой.
– Теперь он построит стену, – сказал Лео.
Но синьор Марио не успел: он заболел и два месяца не выходил из дома. А потом мы уехали на каникулы, и, когда вернулись, дом синьора Марио стоял пустой, а на двери висела табличка «сдаётся». Мы все вздохнули с облегчением, но самыми счастливыми были наверняка деревья и живая изгородь синьора Марио, которые снова стали нормальными.
Прошло немного времени, и однажды в соседний дом заселились четверо парней. Они прикатили ближе к вечеру на фургоне, испещрённом разноцветными надписями Pop-corn Orchestra, и принялись выгружать ударную установку, синтезатор, две гитары, колонки и несколько чемоданов. Валентина, увидев их, бросилась звонить своей вечной Симоне, которая вскоре примчалась на мопеде, а Эвелина бросилась звонить Лео, который вскоре примчался на машине с таким выражением лица, будто пожар случился.
– Из огня да в полымя, – сказал он. И добавил: – Вот как он нам отомстил! – И в
