Я отказываюсь ехать вместе. Татьяна тоже. Журналистка попала в водоворот необычных людей и событий и хочет использовать свое положение по максимуму.
А мне нужно позаботиться о Еве. Девушка потеряла родных, потеряла всё и не может вернуться на Украину. Сейчас перед ней выбор. Захочет обосноваться в России, я помогу. Захочет исполнить мечту и уехать в Европу, снабжу деньгами. Но для начала надо вернуть ей душевное спокойствие. Я знаю как. Для этого прошу организовать встречу с Комбатом.
— Наслышан о вас, наслышан, — приветствует нас с Евой авторитетный командир ополченцев.
Мы встречаемся в расположении добровольческого батальона. Комбат разрабатывает раненную ногу, ходит без палочки и с интересом разглядывает двух женщин, устроивших бой с батальоном «Сечь»:
— Бойцы! Взял бы вас в свой батальон, но вы дюже красивые, а у меня хлопцы горячие. Дисциплина, боюсь… — Он качает головой, смачно цокая языком.
Я улыбаюсь солдатскому комплименту и перехожу к своему вопросу:
— У вас в плену зам командира «Сечи» Рябина.
— Есть такой. Хотите плюнуть ему в рожу, или попинать слегка?
— Я с другой просьбой. Прошу обменять Рябину на ваших бойцов.
— Кто-то выжил? — мгновенно реагирует Комбат и останавливается.
— Нет. Все погибли, включая Таксиста, отца Евы. Погибли при выполнении боевого задания, поэтому заслуживают достойного захоронения. Погибли и офицеры из группы Коршунова. Их тоже ждут близкие.
— Это да, это так… — озабоченно сводит брови Комбат. — И вроде бы мирные соглашения подписаны, а то и дело прилеты, диверсии, теракты. Чем это всё кончится, и когда?
— Ева видела, где все захоронены. В скотомогильнике!
— Нелюди! — ахает Комбат.
— Там еще моя мама и бабушка, — торопится сказать Ева и добавляет: — И Ася.
— Ася — это кто? — спрашивает Комбат.
Ева не знает, как ответить. Я помогаю:
— Человек. Ей было пятнадцать. Без вас родители не смогут с ней попрощаться.
Комбат еще больше хмурится, продолжает идти, позабыв о хромоте, и кому-то звонит. Он разговаривает, убеждает, его переключают на другого, третьего. Наконец, его лицо разглаживается, и командир ополченцев докладывает нам:
— Фу! Договорился! Лоцман отработает, привезет нам тела и заберет Рябину. Рябина более-менее нормальный, насколько можно быть нормальным в бандеровском батальоне.
Глава 59
Через три дня в Донецке проходят похороны ополченцев и родных Евы. Комбат произносит прощальную речь, воют вдовы. Над холмиками свежевырытой земли звучит оружейный салют. Небо затянуто серой хмарью, моросит унылый дождь, на сердце такое же настроение. Зато на мокром лице не видны слезы.
Мы с Евой покидаем кладбище последними. Я пытаюсь вдохнуть в девушку оптимизм:
— Ева, твое детство закончилось, а жизнь продолжается. Столько всего впереди! Ты мечтала о Европе, я помогу.
— Ты носишь стринги? — неожиданно спрашивает она.
Я с недоумением смотрю на нее. Она продолжает:
— Впиваются в пятую точку — жутко неудобно! Но я носила, чтобы под лосинами трусы не выпирали. Типа, ради приличия.
— Ты это к чему?
— Кружевные трусики, стринги, пушапы, цветные стрелки, зеленые тени, яркие губы, и Париж с Елисейскими Полями! Заветная мечта, как у всех! — Ева бросает слова с нескрываемой издевкой.
— Чего же ты хочешь?
Она порывисто смотрит на меня:
— Не хочу быть, как все. Хочу быть, как ты!
— Снайпером? Наемным киллером? — жестко спрашиваю я.
Она тут же кивает:
— Научишь?
— Технике обучить можно, но мастерства недостаточно. Нужны крепкие нервы.
— Ты знаешь, что я пережила. И не свихнулась.
Она не улыбается. Серьезная девочка. Или дерзкая бестия? Сейчас проверим.
— Я стану твоим учителем, если ты пройдешь испытание.
— Какое?
Я достаю резиновый бублик для тренировки кисти, передаю ей:
— Ты доверяешь мне?
— Да.
— Насколько?
— Полностью.
После нехитрых поминок на кладбище у меня осталось яблоко. Протягиваю Еве:
— Возьми яблоко. Встань ровно, положи на голову эспандер, а сверху яблоко.
Ева вытягивает шею, кладет на голову яблоко. Делает это молча, не задавая вопросов. Может, она не понимает, что ей предстоит?
Я вынимаю из кожаного футляра на щиколотке метательный нож. Взвешиваю в ладони, заглядываю Еве в глаза. Нож тяжелый для боевого применения. Я не верю, что девушка пройдет проверку, мужчины пасовали. Она дрогнет, мы посмеемся и вместе подумаем, где ей начать новую жизнь.
Я отхожу на шесть шагов. Ева стоит, и отрешенно смотрит на меня. Еще два шага назад. Она не двигается. Я отступаю на десять шагов. Это предельная дистанция для смертельного испытания. Делаю прицеливающий жест рукой. Ева неподвижна. Я свихнулась? Метать в дождь!
Она, видимо, улавливает мое сомнение и приказывает:
— Давай! Мне всё равно! Я не хочу жить!
Ее слова, как укол совести. Я тоже когда-то не хотела жить. Но справилась, поднялась из грязи, преодолела боль и стала тем, кем стала! Светлым Демоном.
Замах! Бросок! Яблоко падает на землю вместе с торчащим в нем ножом. Я попала. Она не дрогнула! Я обнимаю Еву и обещаю:
— Ты будешь жить.
— Как?
— Как я живу.
Моросящий дождь заканчивается, небо на востоке светлеет. Мы не уехали вместе со всеми и возвращаемся с кладбища пешком, обсыхая по пути.
Звонок на мой телефон — говорит Комбат:
— На похоронах неудобно было говорить, но информация проверенная. Могила выжил, идет на поправку.
Я опускаю трубку, смотрю на Еву, прищурившись, и вспоминаю. Она напрягается:
— Что случилось?
— Ты выстрелила ему в грудь.
Ева понимает о ком речь и уверенно кивает:
— Два раза!
— Забыла про контрольный в голову.
— Он выжил?
— Могила избежал могилы.
Черный юмор нас не веселит. Ева обеспокоена:
— И что теперь?
— Теперь у него две кровницы: ты и я. Могила злопамятный. Учись стрелять лучше него.
— Когда начнем?
Я не успеваю ответить. Новый звонок. На этот раз звонит Коршунов. Он рад реабилитации. Его восстановили в звании. Он снова на службе. Я говорю ему те слова, которые он хочет услышать:
— Поздравляю! Ты лучший.
Умная женщина всегда подстраивается под своего мужчину. Хотя бы внешне. А мужчины вечно заняты работой, службой или спасают мир. Хорошо, что теперь у меня есть Ева.
— Борща хочу, — неожиданно говорит она.
Я помню прежний спор и спрашиваю:
— Украинского, русского?
— Не хочу делить. Русско-украинского!
