языком белого пламени, а глаза – парой черных солнц; он не отрывал от нее взгляда, как загнанный в угол дикий зверь.
Она не двигалась с места; он не мог двинуться с места.
В голове у него плыли по той реке, о которой поется в балладах, – ее тигриным волосам – чарующие скульптуры из слоновой кости – ее плечи – и две окаймленные синевой луны – ее груди; а потом ледяные волны паралича захлестнули ствол его позвоночника, и тот обратился замерзшим ростком.
– Полукровка, – успел выдавить он, прежде чем они укрыли его с головой.
Минус четыре
– Он выживет? – спросил толстый сержант.
– Пока не знаю, – ответил высокий, вытирая с усов остатки яичницы. – Как только ему переливают новую кровь, она заражается. Они не успевают перекачивать ее достаточно быстро, чтобы разбавить эту дрянь. Легкие парализованы. Они поставили ему на грудь «вентилятор» и накачали его лекарствами.
– Кто будет командовать, если он умрет?
– Говорят, его сынок.
– Боже!
Сержант перевел взгляд на лежащего на койке человека. Тот, моргая, смотрел в потолок и не шевелился. Четверо коммандос Комстока сидели с четырех сторон от него, не сводя с него оружия.
– А с этим что будет?
– Начнем допрашивать, как только придет в себя.
– Это он – тигр? – спросил сержант.
– Говорят, что да.
– Значит, он должен знать о Стате.
– Верно.
Высокий голос толстяка задрожал. Его мелкие темные глазки заблестели.
– Поручите допрос мне!
– Все этого хотят. Чем ты такой особенный?
– Он пытался убить герцога. У меня на это не меньше прав, чем у любого другого.
Высокий покачал головой:
– Мы будем тянуть соломинки перед первым заходом. У тебя будет столько же шансов, сколько у остальных.
– Хорошо. – Толстяк подтянул пояс. – Хочу браслет из тигриных клыков.
* * *
Ричард лежал в гробу из спиралей, трубок, диафрагм и склянок. Гроб дышал за него. Он выполнял работу сотни пар почек. Он насыщал его кровь витаминами и антисыворотками. Он порождал в его ретикулоэндотелиальной системе бури сопротивления.
А вот думал Ричард самостоятельно, в те странные периоды покоя, сквозь которые дрейфовал его ум. Он словно освобождался от своей сгорающей плоти и парил, бестелесный, в пустоте космоса…
Нужно в юности любить, нужно наслаждаться…
Его преследовали обрывки старых песен. Впервые с детских лет он ощущал спокойствие бессилия.
Вспышка сожаления осветила его внутреннюю ночь, когда он подумал о Федерации – медленно вращающейся, гребущей все под себя, пережевывающей, переваривающей Федерации. Тернеровская Ось была последней значимой оппозицией ее осьминожьим объятиям.
Автономия, которой когда-то были наделены пограничные планеты, исчезала, подобно воспоминаниям его юности, в пасти осьминога – движения которого пытались подражать кружению колеса галактики, – чтобы стать клетками твари.
Нет! Он не позволит этому случиться. Он выживет! Все девять звездолетов прибыли и ожидали где-то наверху, выстроившись буквой V. Девять звездолетов ожидали, когда его рука направит их копье в глаз осьминога и в самое его сердце – Стат! Он изо всех сил пытался выжить.
Ощущение жжения вернулось.
* * *
– Ты не сможешь удерживать меня вечно, полукровка! – выдохнул он. – Ты уже теряешь хватку!
– Ты прав, – улыбнулась она.
– Кто-нибудь придет рассказать мне, что это был за шум, – они тебя найдут…
– Нет, – сказала она.
– …И тогда ты пожалеешь, что родилась на свет.
– Я жалею об этом уже девятнадцать лет, – ответила она, прежде чем разбить вазу о его голову.
Старый отец, старый искусник, что случилось?
Я потерпел неудачу.
Виндичи не терпит неудач.
Кто такой Виндичи?
Ты должен вспомнить…
* * *
– Я выиграл! – захихикал толстяк.
Тигр, тигр…
– Я выиграл! – повторил он.
Ты горишь…
– Я займу вон ту кладовку, – указал он.
Я иду.
– Приступай.
Беги из дворца.
Он встал, и охранники рывком подняли Рэмси на ноги.
Ты вспомнил?
Они подтолкнули его в сторону кладовки.
Пытаюсь. Беги из дворца!
Он пошел вперед на заплетающихся ногах и повалился на стену.
Почему?
Дверь распахнулась. Множество рук толкнуло его, и он оказался в кладовке.
Не знаю. Но я знаю, что ты должна убраться отсюда сейчас же.
Рэмси с трудом удержался на ногах. Он стоял в середине комнаты, прикрыв опухшие веки, чтобы защитить свои желто-серые глаза от свисающей с потолка голой лампочки.
В небе девять звездолетов…
Беги домой!
Сержант улыбнулся и закрыл за собой дверь. Запер ее, убрал ключ в карман.
– Значит, это ты тигр. Не так уж ты и страшен.
Рэмси помотал головой и уставился на него.
Сержант достал из кобуры пистолет и заткнул его за пояс. Медленно, смакуя каждое движение, расстегнул широкий кожаный ремень, вытащил его из штанов. И начал оборачивать им правую руку.
Тигр, тигр…
Когда из кулака остались торчать только пряжка и два дюйма кожи, он улыбнулся и медленно шагнул вперед.
Ты горишь…
Рэмси вскинул руку над головой и разбил лампочку.
– Тем лучше, Виндичи, – послышался смешок.
Толстяк сделал три шага в черноте, туда, где стоял Рэмси.
В чаще, где ночная тишь…
Он поднял правую руку для удара.
Кто ужас симметричный твой собрал…
Предпоследним звуком, который он услышал, был донесшийся из-за спины металлический щелчок. Что-то ухватило его за волосы, и в позвоночник врезалось колено.
Он почувствовал, как что-то, похожее на кусок льда, коснулось его шеи, и неожиданно промок.
Последним звуком, который он услышал, было бульканье, а может, тихий смех, а может, и то, и другое.
* * *
Комсток вскочил, бледнея.
– Сбежал?
– Так точно, сэр, – поежился лейтенант.
– Чья вина?
– Сержанта Олтона. – Лейтенант кусал нижнюю губу.
– Расстрелять немедленно.
– Он уже мертв, сэр. Виндичи перерезал ему глотку и забрал его пистолет. Он убил пятерых охранников. Мы обнаружили открытое окно и пропажу одной униформы.
– Найдите его. Приведите сюда, если получится. Если не получится – принесите то, что осталось.
– Слушаюсь, сэр. Мы уже ищем.
– Пошел вон! Помоги его найти!
– Есть, сэр.
Долгое мгновение его грызло воспоминание. Потом он сел и поднял рычажок коммуникатора.
– Сэр?
– Удвойте охрану Ричарда. Этот человек снова на свободе.
Комсток опустил рычажок, не дожидаясь ответа.
– Он был прав, – сказал он пустому экрану. – Он был совершенно прав.
* * *
Мир Стата – хмельная летучая мышь,
Чей путь – лихая кривая…
* * *
– Он провалился, – сообщил Харрисон блестящей коричневой коробке.
– Он еще жив? – уточнила она.
– Да, но…
– Значит, он не провалился, – ответила коробка.
– Но он скоро умрет…
Что-то зазвенело, точно лопнули струны на гавайской гитаре.
Харрисон понял, что разговаривает сам с собой.
Он закрыл коробку, рот и рассудок и отправился участвовать в охоте на тигра.
*
