А бочонок коньяка хозяину бывшему кто принес?
— Черт.
— Опиши.
— Когда бочонок приносил — как высокий мужчина с черными усами выглядел. Волосы до плеч, прямые.
— Это она личину описывает, — заметил граф, — толку нам с личины?
— Погодите, ваше сиятельство, и до главного дойдем. А теперь расскажи, Аксинья, как тот черт выглядел в своей истинной форме?
Горничная замолчала. А потом внезапно подняла голову, сверкнула глазами и выпалила:
— Как черт!
В этот же миг Владимир оказался между чертовкой и хозяином. И, оскалив клыки, рыкнул на нее так, что она отшатнулась и, тоже оскалившись, вскинула руку с мгновенно отросшими когтями.
— А ну уймись, стервь! — рявкнул граф, поднимаясь. Его голос острой сталью резанул по ушам. Даже Владимир вытянулся по стойке «смирно». А чертовка, немедленно убрав когти, застыла, снова опустив голову.
— Вот тебе и кармашек, — довольно потирая руки, произнес Шувалов, — выходит, видела она посланничка в истинной его форме.
— Видела, а как не видеть. Его светлость Куракин совсем не дурак был за просто так голову подставлять. Ему гарантии были нужны. Вот и отправил он свою прислужницу шпионить. Не сразу, но увидела она. О чем и доложила его светлости. Черт тот к дому князя человеком подходил, под амулетом, чтобы сущность свою до времени не показывать, и только на подходах личину надевал. Про то, что фамильяра своего князь отсылает, посланец знал. А вот про тайную прислужницу — нет. А чертовка эта — клад просто. И шпионить горазда, и девкой простой прикидываться. Цены ей нет. Вы бы, ваше сиятельство, лучше бы на службу ее пристроили, чем кофии варить.
— Пристрою, тут, голубчик, ты не волнуйся. Как разберемся в деле и утихнет шум. Так, говоришь, выследила она его?
— Выследила. Шла за ним, нищенкой прикинувшись, и углядела, как черт из человеческой формы в звериную перекинулся и улетел.
— И звероформу видела, — ахнул начальник, — ну что же, — он недобро посмотрел на чертовку, — допрашивать теперь тебя по всем правилам будем. Ты нам сейчас каждую шерстинку на теле того посланника опишешь, каждый коготь и рог! Ишь, удумала… «как черт».
Он потянулся за другим колокольчиком. А чертовка схватилась руками за горло и осела на пол.
— Погодите, ваше сиятельство. Дайте мне ее спросить.
— Ты что же, Афанасий Васильевич, приказу моему не доверяешь? Кровью своей допрашивать собрался?
— Доверяю. Но, может, мы без крови обойдемся и без приказов. Отпустите ее ошейник, задохнется — как говорить будет?
Чертовка тут же опустила руки и, тяжело дыша, зыркнула на колдунов.
А Афанасий подошел к ней еще ближе и тихо проговорил:
— Знаю, верность хозяину ты хранишь. Доброе качество для черта. Вон, Владимир мой порешил твоего хозяина, чтобы своего спасти, меня, то бишь. Но он меня живого спасал, так-то вот. А твой хозяин помер. Не поможешь ты ему больше. А тебе жить. Подумай.
Чертовка ничего не ответила.
— Ладно, хватит с ней миндальничать. — Шувалов снова взялся за колокольчик, но Аксинья неожиданно проговорила:
— Химера он. Тело как у пчелы. Лапы куриные. Голова козла, уши коровьи. Рога длинные. Это в боевой. В человечьей — на немца похож. Морда узкая, бритая…
— Стой! — воскликнул Шувалов и мгновенно побледнел, будто вся кровь из него вытекла. — Молчи, ни слова больше. И ты Афанасий Васильевич, и черт твой сейчас ничего не слышали, ясно?
— Ясно. Узнали вы, выходит, фамильяра, а, ваше сиятельство? — хмыкнул Афанасий.
— Узнал, как не узнать. Оттого и говорю, забудь. И не вспоминай, пока я лично тебе не прикажу. Не касается тебя это дело. Ты свое выполнил и можешь быть свободен. Дальше я сам. Сам. Так-то.
Начальник рассеянно повозил рукавом по столу и внезапно добавил:
— А, нет, погодь. Сейчас.
Он позвонил в колокольчик. Афанасий замер: момент был непростой. Фамильяр этот, похоже, принадлежал кому-то из самых высших кругов, с кем сам Шувалов связываться опасался. Колдун покосился на окно, а затем на Владимира, раздумывая, не пуститься ли в бега. Но куда? Без денег? И ловить его будут как дезертира. Да и красть черта казенного тоже негоже, а без черта не уйти…
…И он остался стоять, глядя, как начальник, схватив перо, принялся что-то царапать на листе бумаги. Оставалось только надеяться, что это не приказ об аресте.
Зашел Порфирий. Граф Шувалов закончил писать, подул на бумагу и протянул ее Афанасию.
— Вот что, голубчик. За служебное рвение и заслуги награждаю тебя отпуском в три недели. Езжай, отдохни… куда подальше… да хоть на юга куда-нибудь. Хочешь ведь на юга, а? Из нашей темени да холодины? Здоровьишко заодно поправишь, на государственной службе подорванное. А чтобы хорошо отдыхалось, жалую я тебе премию в пятьсот рублей. Порфирий, выдай ему.
— Благодарствую, ваше сиятельство. — Афанасий взял бумагу и, пятясь, двинулся к двери, пока начальник не передумал.
— Вот и хорошо. Вот и великолепно, — пробормотал Шувалов, — иди, голубчик, иди. И черта своего забирай. А, нет еще, постой…
Афанасий, уже было выдохнувший облегченно, снова замер на пороге.
— Про Голицыных ты говорил. Что там с Голицыным?
— А, — Афанасий с особой старательностью небрежно махнул рукой, — испужался князь. Меня и Владимира. Решил в поместье отсидеться от греха подальше. Боятся нашего брата даже такие люди, да.
Начальник кивнул удовлетворенно и помахал рукой, будто стряхивая что-то со стола.
— Ступай. А ты, Порфирий, принеси-ка мне гербовую бумагу. Письмо государыне писать буду.
Оказавшись на улице, Афанасий зашел за угол и вытер со лба выступивший пот. Повернулся к Владимиру.
— Ну, что скажешь, чертяка? — Он похлопал по увесистому кошелю на поясе, который выпирал даже через шубу. — Взятка это нам за молчание или и правда премия?
— Премия, — уверенно проговорил черт и сверкнул глазищами.
— Вот и ладушки. Ни на какие юга мы, конечно, не поедем. Что мы там не видали? Слякоть заместо снега? Нет, завтра дела в Канцелярии закончу, и в Москву поедем. А затем в Академию. Меня там всегда добром встречают, и тебя не обидят. Академия мне — как родной дом. Там и отдохнем душой и телом. А сейчас давай-ка прогуляемся на ярмарку. Премия мне, понимаешь, карман жжет. Лови извозчика.
На рыночную площадь прибыли как раз к обеду. Но направился Афанасий не туда, где обычно торговали
