считать информацию, лихоманки действовали безжалостно и грубо, и в голове у Матрёши будто ворочались тяжёлые жернова.
Багровой вспышкой боль ударила по глазам, и на короткий миг Матрёша ослепла. И всё же она смогла удержаться на границе сознания, а чтобы перетерпеть экзекуцию и не выказать собственную слабость, попыталась даже что-то напеть и не в такт вяло притопнула ногой. То ли из-за этого действия, то ли по иной причине, но пальцы прекратили возню и перестали её мучить. От накатившей слабости Матрёша кулём осела на пол. И хотя мысли никак не удавалось собрать вместе, а в затылке продолжало что-то пульсировать и стучать, она неожиданно почувствовала себя победительницей.
– Не та! Не та! Нет зарока! – разочарованно выдохнуло в тумане. – С кем ты договаривалась? С кем? С кем? С кем?
– Да с ней и говорила! – Сухоручка взмахнула пустым рукавом.
– Не с ней! – придушенно прошептала избушка и заперхала. – С хозяйкой моей. С бывшей хозяйкой!
Во время Матрёшиной проверки хватка лихоманок ослабела и кикиморе удалось увильнуть из-под влияния сестёр. Откашлявшись, она поспешила заверить их, что прабабка находится здесь, в доме.
– С хозяйкой, – подтвердила Сухоручка. – И она здесь. Я же с ней говорила! В ней и была, в толстухе!
– Здеся хозяйка. Под боком моим сидить, – повторила избушка и прошипела в сторонку. – Слышь, мымра, подтверди, что ты рядом.
Но прабабка молчала как рыба, не желая выдавать свой позор.
– А за толстуху ответите! – Матрёша массировала простреливающий затылок. – Ваш договор утратил силу! Проваливайте отсюда. А не уйдёте по-доброму – прогоню по-плохому!
В голове сразу же прояснилось – оскорблений Матрёша стерпеть не могла. Прежние умения для борьбы с лихоманками не годились, но в запасе у неё осталось кое-что от соседства с прабабкой. И Матрёша быстро сообразила, как можно попытаться изгнать противных сестёр.
Немного напрягшись, она обвела взглядом комнатушку, а потом медленно выпрямилась и зашептала слова заклятки, делая руками непонятные пассы. Из углов к ней потянулись мохнатые нити-паутины, из печи повлеклась тонкой струйкой зола. Быстро перебирая пальцами, Матрёша принялась переплетать их друг с другом в невесомое подобие веника, и это заметно обеспокоило Сухоручку.
– Да ты не изурочь ли затеяла? – тревожно проблеяла она. – Даже не старайся. Сестриц ничего не проймёт!
– Пронять – не проймёть, а за порожек отметёть! – слабо хихикнула избушка. – Давай, Матрёна! Я в тебя верю!
И Матрёша дала – пустив по воздуху веник, завела в полный голос совершеннейшую дичь:
– Скатитеся-свалитеся, вон из избы покатитеся! Как из лесу пришло – так в лес и ушло! В норы забилося, на веки там поселилося!
К её голосу прибавился и другой – избушка истово подпевала, похлопывая разболтанными ставнями.
– Вон отсель покатитеся-я-я! К лесу свалитеся-я-я! – орала она во всю глотку, всё сильнее раскачиваясь по сторонам.
В воздух полетели горшки. От печки протанцевал старый ухват, нацелился рогами на пришелиц. Собранный Матрёшей призрачный веник крутился рядом с лихоманками, заставляя тех понемногу отступать.
Однако как ни старалась Матрёша, как ни повышала голос, ни выводила угрожающие слова, клочки тумана хоть и дрогнули, но не покинули избушку. Под действием слов и веника, теснившего их к выходу, тени-медузы скукожились и, собравшись в комок, сдали немного назад. Но у дверей застыли и будто засветились изнутри. Ткнувшись в эту защиту, веник вспыхнул и исчез. А Матрёша сбилась со своей скороговорки и закашлялась. Ей завторила изба, всхрапывая и сморкаясь.
– Хорош! – первой сдалась Сухоручка. – Уговорила – уйдём мы, уйдём. Только своё заберём.
– Какое такое своё? – промокнула Матрёша взявшийся испариной лоб.
– Да своё. Изначальное. Ту, с которой всё и пошло.
Недобро прищурившись, она ткнула кривым пальцем в сторону Лиды.
– Эй, ты! Подойди поближе, непутёвая. Да живее ногами двигай, не заставляй сестриц ждать.
Не желая того, Лида покорно направилась к Сухоручке. Монах попытался её удержать, но руки взметнулись и тут же опали плетьми.
Матрёша почему-то не вмешивалась – лишь наблюдала со стороны, как поникшая тонкая фигурка постепенно сливается с туманом, чтобы исчезнуть совсем.
Когда туман почти поглотил Лиду, послышался угрожающий рык, а следом довольное кряканье избушки.
– Попалися, окаянныя! – проверещала она в восторге. – Нашлася и на вас управа! Удумали так просто уйти, а не выйдеть!
Впереди, и правда, происходило странное – туман внезапно прянул по сторонам, а вместе с ним отползли и тени-медузы. Только Лида продолжала стоять на месте, не сводя глаз с приближающегося волколака. Он заметно прихрамывал – мешала повязка на лапе, которую накрутила одна из лихоманок. Нить, хоть и крепко удерживала его в нынешнем облике, но полной власти сестрам не давала, и им пришлось нехотя отступить.
– Шёл бы ты отсюда, волчок! – бесстрашная Сухоручка вылезла вперёд Лиды и по привычке взмахнула пустым рукавом, пытаясь отогнать оборотня.
Клацнули острые зубы, послышался треск, и тётку отшвырнуло далеко за деревья. Оторванный от шубейки рукав ласточкой полетел следом за ней.
– Так их, родименький! – ликующе взревела избушка. – Намни им бо́ки за всех за нас!
Волколак мотнул головой и снова оскалился, но прогнать лихоманок оказалось непросто. Медленно и незаметно они растеклись туманом, образовав вокруг него замкнутое кольцо.
Оборотень попытался куснуть мутный кисель, но зубы прихватили лишь воздух. Тогда он ударил по нему лапой, но и она прошла сквозь пустоту, не причинив лихоманкам никакого вреда.
– Уймись, волчонок! Не лезь против нас! Пожалеешь… – зашипело отовсюду, а потом туман начал сгущаться, становясь всё осязаемее и тяжелее.
Волколак крутился юлой, лупил по нему хвостом, пытался рвать зубами. Но туман становился лишь гуще, постепенно подминая зверя под себя.
Занятые сейчас оборотнем, лихоманки перестали сдерживать Монаха, и он ринулся к печи за ухватом и кочергой. Ослабевшие ноги предательски подвернулись, но Матрёша поддержала его и воинственно потрясла чугунной сковородкой.
– Бить по моей команде! – предупредила она и первая ринулась на выход. Монах, спотыкаясь, пошлёпал следом. Он злился на себя за некстати нахлынувшую слабость, но исправить ничего не мог, надеялся только, что всё постепенно наладится. Бесила его и Лида, безвольной куклой продолжающая торчать возле дверей. Матрёша ловко обогнула её, а он не сдержался, задел плечом и не почувствовал сопротивления. Покачнувшись, Лида упала, а туманное щупальце поползло в её сторону, ловко обернувшись вокруг талии.
С пронзительным мявом на него обрушился Ерошка, выкатившийся у Монаха из-под ног. Кроты-коргоруши не отставали от кота, щедро присыпая щупальце золой.
Матрёша завела очередную кричалку, из которой Монах не понял ни слова. Однако на лихоманок та подействовала сразу – туман вновь начал редеть, собираясь в чёрный пульсирующий сгусток.
– Бей! – проорала Матрёша, с
