прокатился по комнате. – Все косточки пропарила! Всё нутро взбодрила!
– Косточки она пропарила, – ехидно хихикнула изба. – Где ты нашла те кости-то, дурная?
– Как где… – начала было прабабка, да поперхнулась и зашлась неистовым кашлем. – Ах… кхем… кхем… негодяйка!.. кхем… кхем… ах!.. кхем… кхем… предательница-ца-ца!.. – доносилось сквозь всхлипы и хрипы. – Подвела меня! Сговорилась с врагами!
– Уймися! Побереги глотку, вона как кашель пробил, – заботливо проворковала изба. – Чего орать-то теперя. При доме вместе останемся, припеваючи заживём! Одна-то я вся стосковалася. А вдвоём не так тошно!
Она примолкла, будто к чему-то прислушиваясь, и, когда снаружи раздалось едва различимое шебуршание, перешла на шепоток:
– Пришли! Явилися, окаянныя! Вы к печке, к печке поближе подсядьте. А я сейчас золы напущу, перемету лихоманкам дорогу.
– Подруженьки мои подоспели! – сладко пропела прабабка. – Вот кто мне помощь окажет. Всё! Все поплатитесь!
– От дура-хозяйка! – разозлилась изба. – Над тобой же весь лес угогочется! Что за ведьма, которую избёнка смогла перехитрить!
– Ты первой поплатишься! Из-за тебя всё пошло! Из-за тебя! Спалила бы дотла предательницу, чтобы ни уголька не осталось!
Избушка в ответ лишь покачнулась и, выдохнув с шумом, закашлялась.
– Зола по горлу прошлася, – пожаловалась она через минуту. – Прям наждаком продрала нутро. Ну, ничего. Ради делу можно и стерпеть. Многое можно перетерпеть ради делу. Зато все входы золкой припорошила, теперя просто так не войдуть.
– Ты что удумала? Ты что творишь, негодяйка? – возмущённо взвизгнула прабабка. – Зачем золой швыряешься? Кто позволил?!
– А кто мне теперя запретить? Сиди ужо смирна, не рыпайся.
– Не рыпайся? Забыла, кто здесь главный?!
– Главного мыши съели, – хихикнула изба. – Мы теперя все наравне.
Снаружи кто-то потёрся о стены, прошёлся когтями по стеклу и зарычал, выражая недовольство. В дверь громко стукнули, и сразу за этим послышалось недовольное шипение.
– Не бойтеся, – повторила избушка. – Без приглашения сюды не зайдуть.
– Входите… – прабабка поперхнулась на слове и протестующе замычала.
Пол под ногами резко качнулся, и Лиду отбросило прямо на Матрёшу. Монах успел ухватиться за стол и теперь пытался стащить с головы раздувшегося шаром Ерошку.
– Прощения просим за неудобству, – извинилась перед гостями изба. – Пришлося кой-кого чуточку придушить. В профиланктических целях, чтобы не напакостничала.
– Да я тебя!.. – прохрипела вырвавшаяся из-под контроля прабабка, и комната вновь сделала резкий крен вбок.
– Не надо… – промычала Матрёша, не открывая глаз. – Отмените качку, дайте поспать… Не толкайся, тёпленькая!.. Не порти мне сны…
Последние слова адресовались Лиде, которой из-за кульбитов избы никак не удавалось отлепиться от Матрёши. Она виновато засопела и уже собралась извиниться, но Матрёша неожиданно сменила тон.
– Да! Я танцую! – кокетливо пробормотала она. – Кружите меня, капитан! Кружите!.. Я сейчас воспарю-ю-ю…
Это прозвучало настолько забавно, что Монах не смог сдержать смех. Ерошка тоже хрюкнул и скатился, наконец, с его головы.
– Может, тебе пособить чем, сестрёнка? – спросил кот у избы, но та только фыркнула в ответ.
– Сама управилася. Больше качать не будеть. Ещё раз прощения просим за неудобству.
Прабабка молчала, и пол перестал дрожать, а стены разъезжаться. Только за дверью раздавалось бормотание – лихоманки не собирались отступать и раздражённо что-то обсуждали.
– Уйдуть, уйдуть, куды денуться, – успокоила собравшихся избушка. – Сюды точно не попадуть.
Ответом ей послужил негромкий стук, и Сухоручка притворно-весело окликнула из-за двери:
– Это мы, хозяюшка! Вошли бы, да у тебя зола рассыпана. К чему бы это, не объяснишь?
– Неприёмный день сегодни, – нехотя отозвалась избушка. – Вчерася надо было приходить. Вчерася.
– А как же наш договор? Договор-то закрепили! От него нельзя отступаться!
– Нельзя! Нельзя! Не допустим! – поддержали Сухоручку скрипучие противные голоса, а потом в избушку пополз холод.
Лиду сразу затрясло, и даже Матрёша, поёжившись во сне, натянула на голову тёплое одеяло. Шёрстка Ерошки покрылась хрустящим инеем. Кроты-коргоруши тоже побелели.
Монах подбежал к печи, закинул в топку поленья, зашарил вокруг в поисках спичек.
– Сама займётся. Не лотошися. Лихоманки вас на испуг беруть. Хотять выкурить отсель.
– Выморожу! – надсадно провыло под дверью. – Выстужу! Обращу сосульками! Превращу в глыбины льда!
– Лупатый! Куцехвост! Тащитя из подпола дровишки! – потребовала на это изба. – А ты, печь, тоже пошевеливайся! Поддай-ка жарку!
Печка крякнула от натуги, распаляя в топке огонь, и вновь подброшенные поленья весело затрещали. Постепенно сделалось тепло. А потом неожиданно – жарко! Заалели щёки откинувшей одеяло Матрёши, Лидину кожу запекло как от ожога, волосы Монаха взмокли.
– Опалю-ю-ю – зажарю-ю-ю, кожу пузырями пущу, огнём нутро выжгу! – зашипело снаружи, и по стеклу шлёпнула чья-то ладонь, оставив закопчённый шестипалый след.
– Печка! Умерь-ка пыл! – скомандовала изба. – Распуститя по полу воды, коргорушки.
Кроты послушно перевернули небольшое ведёрко, и вытекшая из него лужица на глазах у всех испарилась.
– Нужно проветрить! Подышать! – Лида облизнула потрескавшиеся губы. – Кто-нибудь, откройте окно!
– Совсем спятила? – прохрипела избушка. – Хочешь поцеловаться с лихоманкой?
– Хочу свежего воздуха. Мне нехорошо… – Лида бросилась к двери. Она готова была впустить сюда всех сестриц, лишь бы не чувствовать нестерпимого удушливого жара.
Монах едва успел перехватить её возле входа и получил болезненный удар под дых.
– Отпусти! Слышишь? – Лида билась в его руках с яростью тигрицы. – Мне нужно туда! Мне нечем дышать!
– Ох, изжаримся! – простонала за ней и прабабка. – А всё из-за тебя, изба-бестолковка!
– Открывай! – с силой громыхнуло по доскам. – Убери золу, впусти нас! Немощи, хворости, недуги, все к нам! Все сюда! Налетите на них! Изведите!
Это прозвучало так грозно и жутко, что Ерошка не выдержал – издав придушенный вопль, сунулся под одеяло к Матрёше. Та подскочила на лавке, непонимающе тараща глаза.
– Капитан! Здесь только что был капитан… – забормотала она, озираясь. – Куда вы дели моего капитана?
– Акулам скормили! – рявкнул Монах, оттаскивая Лиду в глубину комнатушки.
– Впусти-и-и! Открой! – орало и стучало отовсюду. – Выполни наш договор!
За окнами мелькали неясные силуэты лихоманок, в печной трубе что-то возилось и скреблось. Стены избушки содрогались под ударами, казалось – ещё немного, и они не выдержат напора.
– Прочь пошли, поганки-сатанихи! Не боюся вас, сестрицы-дрянницы! – заругалась избушка. – Нет для вас здеся никого лакомого. Опоздали— проворонили!
– Да что у вас за балаган? – окончательно проснулась Матрёша. – Скажите кто-нибудь, против кого дружим?
– Против лихоманок, – Монах приткнул рядом с ней обмякшую Лиду и попросил у коргоруш для неё воды.
– Да вы чо? – Матрёшу вихрем понесло к окну. Прижав ладони к стеклу, она с интересом вглядывалась в клубящийся снаружи туман. – Всегда хотела на них посмотреть. Говорят, они такие уродины!
– Выходи – полюбуйся, – хмыкнул Монах, но избушка тут же заголосила, что это неудачная шутка.
– Я что, на дуру похожа? – оскорбилась Матрёша. – Мозги не растеряла, чтобы с ними контачить. Чем вы
