бросил ведун, отведя взгляд от гостя и вновь покручивая в пальцах сухую ветку. Бревно невольно тоже стало следить за ритмичными движениями руки собеседника, поводя зрачками за кончиком сучка, но тут же встряхнуло головой, заморгало. Будто сбивало морок.
– Просить я тебя пришел, Неждан, – без обиняков начал Алчба, и вид его при этом был таким жалким, что ведун сразу и безоговорочно поверил: не лукавит. И немалой гордости стоило деревяшке прийти на поклон. – Отступись!
Лиходей в удивлении даже приподнял брови. Видимо, ночь для неожиданностей еще только начиналась. И Алчба, собрав последние силы, затараторил:
– Отступись, ведун! Или кем ты уже стал, я не знаю. – Полено говорило спешно, нервно, то и дело боязливо озираясь. – Уходи! Я… я еле ушел. Все не вызнал, но скажу тебе одно: то, что задумала хозяйка, пострашнее любого нашествия иноземцев будет. Толком я не прознал лютого, хитра одноглазая, но чего накопал, того хватит, чтобы понять: грядет ужасное! Неждан! Бросай все и беги! Девку свою зеленоглазую забирай, и хоронитесь куда подальше, хоть за тридевять земель, хоть за южные моря аль Большой камень. Там своя нечисть, свои уклады. Хозяйка туда не сунется. Только отступись…
Лиходей молчал. Крутил веточку. И не то что не было ему что сказать или спросить у ночного гостя, просто… ему не было до того никакого дела. Ни малого ни большого.
И Алчба это понял, замолк. Потупил взор, рыская глазом под ногами-прутиками. Поднялся тяжело, чуть ли не скрипя корой.
– Грозить я тебе не буду, – добавил он погодя. – И пугать. Вижу, что не по плечу ты мне уже, не остановить тебя. Много в тебе хозяйского, плещется до краев.
Он надолго замолчал, часто дыша и слегка похрипывая. Смотрел на темную грязь под ногами ведуна.
И вдруг сорвался, заскакал, замахал деревянными тонкими ручонками почти перед лицом Неждана, завизжал:
– Ну и Пагуба с вами со всеми! Вершители хреновы! – Он впал в истерику, чуть ли не бился в падучей, глаз его налился дурным цветом, и внутри плескалось подступающее безумие вперемешку с ужасом. – Ломайте! Крушите всё. Тащат вас, будто куклу-плетенку за веревку по земле, куда хотят швыряют! А вам хоть бы хны! Дурень ты, да, ты! Но меня вы не втянете, нет! Нет! Что будет… да что будет – и неважно. Оставьте себе свои земли вонючие, Быль и Небыль вашу поганую. А я прочь, прочь, пока одноглазая не достала! А она пытается, о, пытается! Не мое это – до конца вечности по болотам прятаться, палкой гнилой прикидываться, от каждого скрипа вздрагивать. Нет, нет! Прочь, подальше, куда глаз глядит. А вы тут пляшите, но уже как-нибудь без меня.
Алчба угас так же внезапно, как и вспыхнул. Утер лапкой проступившую у широкого рта пену, вновь всхлипнул.
– Уйди, – тихо и скучно бросил Неждан, даже не удосужившись отвлечься от своей веточки. И небыльник понял, что больше он ничего не добьется от странного человека, который, казалось, давно уже был не здесь.
Бревно с досадой махнуло рукой и побрело обратно во тьму, тяжело волоча уставшие ножки-прутики. Шагнуло за границу света и тьмы.
Пропало.
– Неважно, – чуть погодя пробормотал бесстрастно Неждан. – Ничего не важно. Сделаем дело, а дальше… жить-поживать да добра наживать.
И он улыбнулся так страшно, что огонек испуганной лучины дрогнул, метнулся прочь.
Погас.
Вдали за городской стеной начинало заниматься робкое зарево.
– Пора, – спокойно и сухо сказал Неждан и легко поднялся.
Где-то заголосил всполошившийся петух. Не спалось кукарекычу.
Тяжелые тучи заволокли темное небо, грозя пасмурным утром.
Город еще спал, и в предрассветных сумерках дома выглядели черными махинами, однако ж уже легко, не поджигая факел или сушняк, можно было угадать очертания улиц, заборы и даже деревянные помосты, устилавшие дороги.
Собирались легко, без лишней суеты. Перекусили походно, незатейливыми припасами, кто что имел, да и покинули старенькую покосившуюся корчму. Хозяин, дядька странный, наотрез отказался взять хоть отщип серебра за постой, замахал руками, запричитал:
– Что? Куда? Да чтоб с ведунов мзду взять? Что ж я, дурной? Мне ж потом или домовой в молоко напрудит, или кикимора дверью пальцы отдавит! Идите с миром уж!
Неждан пожал плечами и, махнув братьям и сестрам, толкнул тяжелую дверь едальни. В самом деле, не силой же вкладывать плату взбалмошному хозяину.
Лиходеи неспешно шли к восточным воротам, сворачивая по кривым закоулкам, выныривая на дороги, обходя колодезные сборища. До дозорных башен-сторожек, топорщащихся по обе стороны массивных и широких ворот, оставалось не меньше десяти дюжин шагов, когда ведуны разглядели в предрассветных потемках толпу, перегородившую проход.
– Бить собрались? – с сомнением спросил один из странников, покосившись на Неждана. Точнее было сказать, что склонившись, потому как ростом он был сильно выше, даже выше «близнецов», не обделенных в размерах. Однако ж при этом был он тощ и сухопар, как оглобля, да и двигался из-за этого неестественно, широко размахивая длинными ручищами при ходьбе, и со стороны могло показаться, будто это небыльник-жердяй нацепил на себя длинную рубаху да штаны темного сукна и щеголяет по дороге.
Неждан лишь покачал головой.
– Не похоже. Идем.
И они двинулись дальше, как и раньше, цепью.
Подойдя ближе, лиходеи с немалым для себя удивлением обнаружили, что собравшиеся в столь ранний час люди пришли их… провожать. Народу было сильно меньше, чем на соборной площади, однако и сейчас набралось около двух-трех сотен. Кто-то был даже с детьми, заспанными и медленно моргающими.
При приближении ведунов толпа расступилась, дала дорогу, образовала широкий проход, и, двигаясь через образовавшийся живой коридор, потрясенные дети Обряда видели, что многие из ладославцев чертят в воздухе обережные знаки на удачу, на добрый путь, какие обычно шлют в спину уходящим в бой ратникам или отплывающим в набег ушкуйникам. Утирали слезы бабы, не таясь. Мужики постарше смотрели одобрительно хмуро, как смотрит на витязя сына старик-отец, скупо обнимаясь перед расставанием. Молодые же девки да парни переглядывались кто испуганно, а кто с надеждой.
Уже почти дойдя до заблаговременно распахнутых непривычно услужливыми стражниками ворот, Неждан приметил на одной из крыш троицу детей, притаившихся перепуганными воробьями. Крепыш покрупнее и два совсем еще малыша. Один из них, растрепанный и, кажется, перемазанный сажей, отсюда и не разглядеть в потемках, баюкал в лубке поврежденную руку.
Увидав, что кто-то из ведунов приметил их, ребятня радостно замахала руками, да так яро, неистово, что на миг Неждан испугался, что кто-то из пострелов вновь скатится вниз. И сам вздрогнул от того, каким живым оказался этот испуг.
И
