того с легкой неприязнью наблюдавший за выходками лорда, коротким жестом махнул рукой, указывая на дальний лес. Мстивой долго, очень долго вглядывался, после неопределенно хмыкнул и, покосившись через плечо на Миндовга, вздернул бровь и спросил:
– Вы, верно, шутите, всадник? Я вижу там только копошащуюся кучку каких-то бродяг. Хотя, может, то страшное войско, что напугало вас, Дюк, спряталось за ними?
Он хохотнул, но тут же умолк, напоровшись на ласковый взгляд Гуго.
– Не вам ли знать, лорд, что нельзя недооценивать врага, – кротко бросил Судья и попал точно в цель. Жирное лицо Мстивоя посерело. Он что-то невнятно пробормотал и, совсем поникнув, насколько могло позволить его грузное тело, встал подле Дюка. На Судью он старался больше не смотреть и вообще норовил слиться с пейзажем.
Миндовг про себя усмехнулся. Да, умело мог бить старик. Одним словом приструнил шумного и склочного жирдяя. Он мог себе это позволить. Хотя мало кому прощал буйный Мстивой, лорд земель Усстийских, лишнее напоминание его позорного поражения в битве при Йашке, когда разношерстный сброд взбунтовавшейся черни наголо разбил всю его элитную конницу, а сам лорд вынужден был спасаться постыдным бегством, переодевшись в ближайшем хлеву в селянку. Ох, больших трудов стоило тогда отмыться от дурнины досточтимому лорду. В прямом и переносном смысле.
А тут проглотил обиду. Оно и понятно. Кто решился бы вступить в открытую свару с Судьей Братьев Вечного? А потому Дюку на мгновение немного стало жалко толстого Мстивоя. Стоит теперь понурый, даже окорок перестал жевать.
– Э-э-э, какое замечательно хмурое утро, чтобы проломить десяток-другой варварских голов, а, всадники? – К троице на окраине лагеря быстрым шагом шел крепкий рослый мужчина. Ловко просачиваясь сквозь канитель снующих туда-сюда воинов и прислуги, он приветственно махал ручищами, в одной из которых уже был зажат самого чудовищного вида клевец. Сам же идущий был абсолютно гол, и бежавший за ним следом паж все охал, семенил, то и дело врезался в других людей и не поспевал, не поспевал прикрыть срамные места господина.
Впрочем, сиятельного Шмру, победителя трех турниров короны Скадов и героя сражения при Касалии, где он один самолично удерживал мост от наседающих толп приспешников Рагдара Конногривого, да будет имя его проклято в веках… так вот, сиятельного Шмру его нагота совершенно не тревожила.
Был он, как всегда, в прекрасном расположении духа, и никто из ныне живущих не мог припомнить, чтобы вечно бодрый Шмра хоть раз хмурился или тем паче грустил.
– И вам, досточтимый лорд, утречка доброго, – слегка поклонился Судья, тряхнув топорщащимися за ушами буклями волос. – Рад видеть вас в добром настроении.
И, повернувшись к остальным, Гуго вкрадчиво спросил:
– Что думаете, славные всадники?
Дюк, которого ни на миг не покидало дурное предчувствие, лишь оглядел собравшихся и промолчал. Крепко стиснув зубы, он все всматривался в кромку леса, где копошилось с десяток человеческих фигурок. Казалось, им дела не было ни до грозного войска на холме, ни до суеты в стане лордов, ни до вообще чего-либо на свете. Маленькие, словно муравьи, силуэты возились вдалеке. И было во всем этом что-то непонятное, такое, что очень не нравилось сиятельному Миндовгу.
«Совсем измотался, вояка? – обругал себя всадник. – Погоди, вот покончим с отребьем здешних земель, дарует Дом Цветка надел богатый, вот и заживешь. А пока нечего раскисать, будто слякоть на вонючих улицах Бруго!»
Тем временем Мстивой, немного оправившийся от поражения, вновь вернул себе былое самообладание и заголосил:
– Сдается мне, дорогие мои, что к нам выслали переговорщиков. Откупиться думают или сразу в ножки пасть. – Он зычно хрюкнул, топорща рыжие усики, и куснул стылый окорок, тем самым показав, что полностью вернулся в доброе расположение духа.
– Ох, господа, – весело заголосил голый Шмра, все же отогнавший пинками надоедливого служку. – Давайте только без этого. Обсуждения, переговоры, торги… Это ужасно скучно. Если вы спросите мое мнение, то я всегда предпочитаю болтовне хорошую рубку!
С этими словами сиятельный всадник лихо махнул клевцом, изображая карающий смертельный удар по невидимому врагу. После чего оба лорда вопросительно воззрились на Дюка, но тот, погруженный в свои думы, лишь неопределенно пожал плечами: мол, коль удастся взять город без боя, то хорошо. Сберечь людей опять же, а казнить и наводить свой порядок легче, уже войдя за крепостные стены.
– Коль великие господари всадники позволят вставить слово скромному Брату Вечного, – негромко заговорил Судья, и по тону его, по излишне обходительной манере знающему человеку было сразу понятно, что ничего хорошего ждать не стоит. И вновь Дюку почудилось, будто зашевелилась в маленьких глазках Гуго страшная голодная тварь. – То скажу я так…
Старик мигом перестал ласково улыбаться, выпрямился и достал из широких рукавов рясы сухонькие ручки. Теперь он был именно тем, кем и являлся, – беспощадным и опасным человеком, готовым на все, на любые поступки ради достижения своих целей. Спа́ла личина, обнажив истинное нутро Судьи.
Брат Вечного оглядел невольно попятившихся лордов холодным взглядом и сухо процедил:
– Нет места под оком Вечного всем тем тварям и людям, кто неугоден Ему. Нет и не будет! – Судья приподнял кустистую бровь и, моментально возвращая на сморщенное лицо маску безобидности, лелейно добавил: – Я надеюсь, что досточтимые господа услышали мои слова.
Про себя Миндовг мельком подумал: «А занятно, кто именно взвешивает „угоду“ Вечного, кто именно решает о праве на существование…» Но почти сразу всадник откинул дурные мысли, обругав себя за уже не первую крамолу за это утро. И все мысли остались глубоко внутри Дюка.
– Как не понять, дорогой Брат, – решивший вернуть расположение Судьи, Мстивой уже махал одному из своих пажей. – Отправлю с десяток самых резвых конных. И то большая честь для черни, кхе-кхе! То-то будет потеха.
И уже через четверть часа от лагеря, продолжавшего гудеть, будто рой диких пчел, отделилась группа наездников, гремя доспехами и оружием.
– То-то будет потеха… – одними губами прошептал Дюк, все больше чувствуя, как над ним самим, над всем войском нависает что-то страшное, неотвратимое.
– Легкие привилегии, мой друг, вот что это! – Старший рыцарь-ланс[11] по прозвищу Пихарь слегка развернулся в седле, улыбаясь. Был он уже немолод и прошел не через один поход, заслужив почетное право навесить на копье треугольный стяг и командовать конным десятком. А это было чуть ли не верхом мечтаний для мелкого дворянина из давно разорившегося рода, в чьих сундуках можно было найти разве что дедов шестопер да ржавую кольчугу. И этим рыцарь был несказанно горд. Даже свое, на первый взгляд, похабное прозвище он получил не из-за
