в куклы-погремушки играем. Война, всякое случается. А уж кто сгубил несчастных наездников, засада лучников или же эта горстка ворожеев, в том нет особой разницы… Особенно для несчастных рыцарей, оставшихся там, у леска.
Дюк слегка приподнялся в седле и сквозь выстраивающиеся ряды пехоты, сквозь копошащихся в приготовлениях арбалетчиков и нестройно топчущуюся перед налетом конницу посмотрел на поле.
Туда, где через желтую пелену шли редкой цепочкой люди.
Шли на них, на его, Дюка, войско!
Распаляющий гнев ожег всадника, поднялся откуда-то с низа живота, яростной кипучей волной плеснул в голову, затуманил разум.
«Да что эти варвары о себе возомнили?!» – сквозь алую пелену зло подумал Миндовг. Сейчас он мечтал только об одном: посмотреть, как доблестные рыцари сомнут, растопчут наглецов в поле. О, как кони будут сминать искореженные тела, как их будут рвать в кровавые лохмотья пиками и клевцами. А потом, потом он отдаст приказ насадить каждую из голов на копья и развесить на главной площади того самого города вдалеке. О да! А еще лучше – они спалят проклятое обиталище иноверцев, развеют по ветру прах и гарь, не щадя никого, и на теплом еще пепелище он рассмеется неистово…
– Вперед! – дико захохотал Дюк, махнув своим верным рыцарям, и на миг успел даже испугаться себя такого.
Чужого.
* * *
В руке
Воздев отцовский меч,
Ты бил наотмашь правды ради,
Сметая города и рати.
А правдой мог и пренебречь.
Сиятельный Шмра, неистовый и непобедимый в своем безумии, не любил думать. Да и не умел. Всю жизнь он предпочитал размышлениям жаркую битву, поединок, за что порой страдал, неспособный вовремя одернуть себя. Впрочем, и такой удали вельможные особы из Дома Цветка быстро нашли применение, и там, где любой другой командир спасовал бы, стал терзаться сомнениями или советоваться с военачальниками, буйный Шмра просто брал в руки любимый клевец и, заскочив на первого попавшегося жеребца, несся в атаку. И верным слугам не оставалось ничего другого, кроме как спешить следом, дабы прикрыть безумца. Очень быстро сиятельный Шмра собрал вокруг себя самых отъявленных головорезов и таких же отчаянных искателей сражений, которым были чужды вопросы жалости и морали. Или же просто любителей золота, которое щедрый лорд мог раздавать мешками без малейших сожалений за воинскую удаль. Так от похода к походу постепенно вокруг буйного военачальника образовывались отряды рутьеров[12], готовых почти на все. Стальной наконечник воли Дома Цветка, способный пробить любую защиту, перед которой пасовали остальные.
Лорд Шмра не любил задавать себе вопросов, забивать голову военными хитростями и ловушками, понимая лишь одно: вот шип верного клевца, и он должен вонзиться в голову врага. Все остальное – для жалких трусов и дам, падающих в обмороки. Вот и сейчас всадник не стал утруждать себя долгими размышлениями и, не намереваясь более ждать, пока остальные лорды соизволят наконец выстроить свои ряды, с силой пнул жеребца пятками в бока и рванул вперед.
В лицо, на этот раз закрытое плотным забралом (все же Шмра не был самоубийцей и прекрасно понимал, что жизнь на поле боя без хорошего доспеха и щита не продлится и мига), ударил свист ветра. Сквозь многочисленные «кресты» шлема в тряске галопа лорд уже видел стремительно приближающиеся ряды врага. Хотя… какие ряды – так, жалкая кучка людишек. По сравнению с ними драка с вонючими кметами, вооруженными цепами и вилами, выглядела бы битвой, достойной легенд.
Он слышал, как там, за спиной, глухо грохотали сотни копыт верных, проверенных во многих боях рутьеров.
«Дюк, сопляк, весь лагерь взбаламутил! – подумал Шмра, чуть приподнимаясь в стременах, нависая над крупом лошади. – Неумех Мстивоя даже селяне бы в лохмотья искромсали. Да и искромсали. Ха-ха!»
Впадая в боевой запал, сиятельный Шмра занес клевец, приметил для первого удара безусого юнца по центру. Тот стоял, даже не думая бежать или защищаться, без брони и оружия. Даже завалящего деревянного дрына не держал. Дурак? Безумец? Безумнее Шмры? Ну уж нет!
С диким криком лорд уже пустил руку вперед, по широкой дуге норовя вонзить шип прямо в темечко своей жертве, когда напоролся на взгляд юнца, словно на пику.
Холодный, пустой.
И мир замедлился, потянулся липкой патокой.
Странный юноша не спеша поднял руку и, вдруг искренне и живо улыбнувшись прямо в лицо пытавшемуся прорваться сквозь кисель воздуха лорду, щелкнул пальцами.
Этот звук оглушительным громом влетел под железное забрало, под подшлемник, под кожу, в самое нутро всадника, разрывая мясо, жилы, ломая кости.
И лишь запоздало, ощущая острую боль, угасая сознанием, сиятельный Шмра понял с какой-то отрешенностью, что нет, это был не звук щелчка пальцев, не он разворотил дорогой топхельм[13], проламывая голову. Это был его собственный клевец.
Заваливаясь набок, оседая с коня в траву, наверное, впервые за свою кровавую жизнь лорд Шмра был тих и спокоен.
Где-то там, сверху, слышался звук битвы. Верные рутьеры доскакали.
«Отомстят!» – успел подумать Шмра и провалился во тьму.
* * *
Тугой,
Натянут тетивой,
Твой дух метался по дорогам,
Избиты многие пороги.
Кровь на ступенях. Ночь. Покой.
Мстивой в ужасе уставился на поле боя, не в силах отвести взгляд. Лорд, несмотря на свой вид изнеженного и падкого до утех лентяя, был человеком, закаленным в походах и не привыкшим пугаться вида крови, однако то, что сейчас творилось там, в грязно-желтом море трав, заставляло все нутро содрогаться, и, наверное, впервые за всю долгую жизнь всадника утренний окорок неистово просился наружу.
И ведь должно начаться было все как надо. Дюк Ливский хоть и был молод, а все же ратное дело разумел отлично и почти выстроил порядки пехоты, за которой готовились тяжелые арбалетчики, когда бешеный Шмра не утерпел и рванул со своими безумными всадниками вперед.
Ему никто не мешал, да и не могли бы помешать. Что ж, такое бывает, когда несколько разрозненных армий встречаются и выступают единым кулаком. Каждый командир своему войску. И почти сразу же раздался страшный смех обычно сдержанного Дюка.
Затрубили горны.
«Так даже будет лучше, быстрее!» – злорадно подумал толстый лорд, глядя, как волной несется кавалерия Шмры на остановившихся дикарей. Острая жажда мести за утренний позор, за погубленных рыцарей разливалась по жирному нутру всадника. Сейчас, уже через миг ярость конницы рутьеров обрушится на десяток крестьян, раздавит, сомнет…
За удаляющимся топотом сотен копыт, за одобрительным гулом войска Мстивою вдруг послышалось
