Гуго. Хмыкнул и сказал скупо:
– Тут какая заковыка, старик. Сила ваша, твоя и братьев твоих черных, супротив нечисти идет, а железо копий злодеев, что вы с собой притащили, – против люда честного. А мы… – Ведун потер ладони, крепко сжал кулаки, хрустнув костяшками. – А мы и не нечисть, и не люди.
Неждан окинул недобрым взглядом дрогнувший ряд черных ряс и закончил:
– Мы лиходеи.
И лишь теперь под яростно-испуганный визг Гуго из рукавов Братьев Вечного метнулись вперед сияющие арканы, разбрасывая слепящие искры…
Они умирали легко и быстро, без сожаления и страха, как и подобает неистово верящим во что-то. Но ничем Братья Вечного не отличались сейчас для ведунов от любого самого завалящего солдата-иноземца, потому как так же дар Лиха легко нащупывал нити чужих судеб, все так же щелчок пальцев коверкал отведенную долю, ломая предначертанное. И падали, задыхаясь от своих же удавок, обладатели черных ряс, хрипели в предсмертной агонии, случайно поскользнувшись на влажной от крови земле и напоровшись на обломок случайного копья, лежали темным мешком, поперхнувшись случайно пролетевшей пчелой… и дальше, дальше.
Судья Гуго, исковерканный и жалкий, с обожженным почти до кости лицом так, что от его забавных волос не осталось даже обугленных ломких огарков, скрючился в горелой траве. Он был смелым человеком, а потому собрал в себе все силы и вновь ударил мощью Вечного по ненавистным дикарям, но разве мог он угадать, что внезапная судорога сведет верно служившие годами руки, в последний момент обернув жар пламени на своего хозяина? Старость, видать, что поделать…
Если бы Неждан или кто из лиходеев вдруг заглянул в тускнеющие, чудом уцелевшие глаза Судьи, то на долю мгновения можно было б увидеть, как уходит, исчезает из глубины блеклых зрачков тень голодного зверя, но никому не было до того дела.
Лиходеи шли вперед.
И только теперь Неждана захватила настоящая невиданная лихость!
Кажется, он смеялся.
И бежали в ужасе отряды иноземцев, стараясь спастись, спрятаться в лагере, в лесах, в оврагах. Тщетно. Земля, родная, послушная земля Руси разверзалась под ногами воинов, тащила их вниз, принимала в себя. Коренья и сучья появлялись будто из ниоткуда, впивались в ноги, обматывали щиколотки, ломали суставы. Чудовищно гудя, дрожала сама твердь, вбирая навсегда пришедших с мечом врагов.
Лиходеи шли.
Арбалетчики бросали свои бесполезные орудия, неслись толпой испуганных мальчишек прочь, но получали в спины свои собственные болты, срывающиеся при падении самострелов. И поле до самого подножия холма все дальше и дальше превращалось в сплошное кровавое месиво из покореженного железа и искалеченной плоти.
Кажется, в какой-то момент к Неждану бросился толстый всадник на низкой лошадке, с отчаянным визгом норовя ткнуть ведуна мечом в живот. Бесполезная красивая игрушка, украшенная золотыми узорами, предательски вильнув, распорола жирное брюхо почти от паха до грудины. Всадник на всем скаку слетел громадным кулем под ноги перепуганной лошади, повалился и затих среди других тел.
И смеялся Неждан, уже переставший быть просто человеком.
Он был дланью судьбы, даром Лихо, долей и недолей, и не было для него ничего невозможного.
И страшно умирали те, кому не повезло остаться в живых.
Не ушел никто. Ни один иноземец не покинул гиблого поля.
Купаясь в охватившей их силе, лиходеи не сразу ощутили, как по миру, будто через всю плоть Руси Сказочной, прошла тяжелая судорога, и, лишь когда грохот стал нестерпимым, они замерли в ужасе, медленно приходя в себя.
Будто небо и земля трещали, ломались. Далекий гром ухал от горизонта до горизонта, бил страшными раскатами, пока не смолк.
Дюжина людей замерла посреди побоища, прислушиваясь к нарастающему низкому гудению.
А через миг всех, и живых и мертвых, обдало волной мертвенного ледяного ужаса, будто сам Лес тяжело вздохнул, вспомнив о несметной тьме принятых в себя душ.
Мир встряхнулся мокрой собакой.
И все стихло.
В потрясенной тишине замерли лиходеи, и лишь одному человеку было несказанно весело посреди пира смерти.
Застывшей навсегда улыбкой безумца скалился в траве сиятельный Дюк Миндовг Ливский, глядя в серое небо мертвыми глазами.
* * *
Я застыл, в недоумении озираясь по сторонам.
Лихой дурман улетучивался, растворялся, оставляя лишь накипь от былого куража. А внутри… я больше не ощущал той пустоты, ставшей уже привычной, родной, второй натурой. Она исчезла. Вдоволь насытилась чужой смертью? Или?..
Приходя в себя, я чувствовал всем своим нутром, всеми знаниями, что что-то в мире, по всей Руси изменилось навсегда, страшно изменилось. Но я пока не мог понять что. Бездумно озираясь и пытаясь собрать воедино мысли, я глядел на остальных детей Обряда, на тех, с кем только что учинял беспощадную бойню, всецело отдавшись Зову. И, ныряя в их пустые, полные ужаса глаза, я видел, что и они начинали чувствовать, начинали понимать…
Исковеркав долю и недолю…
Мы сломали судьбу мира.
– Что же мы наделали… – одними губами прошептал я и сел, не разбирая куда, в кровавую грязь.
Низкое хмурое небо разродилось дождем.
Долго ждало.
* * *
Ливень шел второй день, зарядив без остановки. Казалось, что тучи, затянувшие все небо единой пасмурной пеленой, решили выплакать все, что копилось в них веками. Частые капли с дробным перестуком били по чешуйчатым крышам, узорчатой резьбе, застеленной жухлой соломой кровле или тканым парусам, растянутым поверх широких туш ладей. Подворья и скотники давно превратились в непроходимое месиво, и вся скотина давно ютилась по амбарам или же пристройкам, и лишь свиньям, тучным и неповоротливым, было раздолье. Хряки с удовольствием валялись посреди черной жижи, подставляя бока дождю.
Но до веселья пятачков было мало кому дела, потому как весь город, северный град Ладослав, опустел. Вот уже который день никто не решался показать носу из своих домов. Плотно были захлопнуты ставни, закрыты оконца, и даже на дымовые щели приставили небольшие плетни. Никто не гасал по влажным доскам мостков, не спешил к торговым рядам, не прятался с кистенем в мрачной подворотне. Люд схоронился, ждал, даже сам не особо понимая чего, но каждый – от самого седого старика до несмышленого голоштанного малыша – каким-то внутренним чутьем, человеческим нюхом понимал: больше ничего не будет как прежде.
Дело было даже не в страшном грохоте, который сотряс мир в то утро, как ушли ведуны навстречу собственной гибели, одни против несметного войска вражьего, когда земля затряслась так, что некоторые из особо ветхих домов поехали основаниями, покосились, а два склада на верфях так и вообще обвалились, погребя под собой жирный барыш, нет… Сердцем, нутром, ведогонем чуял каждый
