изморозью ужаса от содеянного. Когда понимаешь в полной мере, что натворил, но назад не поворотить ничего, не вернуть.
Не исправить.
Все, все тварь одноглазая предусмотрела, все просчитала.
Права темнота небось: и Ведающим она угляд нужный подсунула, и под Обряд именно к себе навела. И тащила меня, дурака, по белу свету, потихоньку, исподволь прогибая под себя, подменяя мои мысли своими, нужными. И никогда не узнаю я ответа, мог бы я противиться… мог бы? Хозяйка вела меня под руку от чащи к чаще, от горы к полю, окуная, словно слепого щенка, в опасности. Расти, лиходей, развивай дар. А так удачно подвернувшаяся Лада лишь помогла в задумках. Ведь куда, как не спасать любимую, в первую голову кинется глупец-ведун? Все для того сделает, все исполнит.
В одном лишь просчиталась Лихо, что я готов был всего себя отдать ради свободы любимой, еле успела одернуть, выволочь за волосы, не дать влить весь ведогонь в изгнание Кощея…
Вытащила меня, опустошенного, без части души заветной, единственной.
Но и то в итоге обратила себе в пользу.
Перестал я, пустой, заботиться думами да терзаниями о правоте своей, открыт был теперь чаяниям одноглазой, будто пустая береста. Черкай, пиши что хочешь.
Она и писала.
И я послушно выполнял все, что шептала мне матушка, не спрашивая себя более, верно ли оно аль нет, добром ли отзовется или бедой. Я просто шел от цели к цели, по указке переставляя ноги.
Прав был Алчба, деревяшка гнусная, ох прав. Хоть и не было у нас с ним дружбы да лада, а все ж явился, силился предупредить… Да разве можно ж было докричаться до меня того? Все равно что в колодец орать – даже кругов по воде не пойдет, лишь эхо…
А теперь…
Теперь я лишь выброшенная кукла, навечно обреченная скитаться по дорогам мира. Я сыграл свою роль.
– Не кори себя, милый! – шепчет нежно мгла, и я чувствую прикосновение теплой руки к моей. – Не надо! Нет в том твоей вины, не перехитрить, не найти укорот на хозяйку.
Я не спеша, но твердо высвободил свою ладонь.
– Не сидеть же тут вечно, даже не попытавшись что-то выправить… – Я надолго замолчал, вспоминая последние слова одноглазой. Открыться ли темноте? А чего таить-то? – Да и не выйдет. Сказала мне мать при нашей последней встрече, что «награда» моя теперь – вечно скитаться без устали, потому как следовать за мной неотступно будет тень судьбы исковерканной, бить наотмашь будет. И не сыскать отныне покоя нигде, потому как, что бы ни делал я, с кем бы ни остался под одной крышей, неизвестно, как недоля ударит… А уж коли я силу применю… Есть она еще во мне, чую, не ушла никуда…
Я в злой досаде лишь махнул рукой. Глупый жест в кромешной тьме, ненужный, пустой.
– Одноглазая хотела исковеркать мир… – пробормотал я потрясенно. – То-то ей теперь будет великая потеха, великий разброд.
Темнота молчала.
– Пойду я, – много позже тихо сказал я. – Нынче передо мной бесконечная дорога. Насколько сил хватит, буду миру помогать, хоть как-то во благо применять знания да умения… Может, где и отыщу, как содеянное исправить. Потому как не будет мне отныне покоя.
– Я с тобой… – спешно заговорила тьма, но я тут же остановил ее.
– Нет! Никак тебе нельзя рядом быть, потому что… – Я нежно улыбнулся, и сейчас меня мало заботило, видит ли это мгла. – Потому что ты – все, ради чего я еще живу, любава. А коли рядом будешь, то никак я тебя не уберегу от себя самого, от недоли, по пятам идущей. И тебя изломать может… А второй раз любимую потерять, упустить я не могу.
Темнота молчит. Она все прекрасно понимает, но боится она не за себя, а за меня. Так было, наверное, всегда, с самой первой нашей встречи у ворот княжьего дома много лет назад. Целую вечность назад.
Темнота гладит меня, нежно целует.
Шепчет тихо:
– Ты всегда знаешь, где тебя ждут.
– Я всегда буду возвращаться, любимая… Всегда.
Я уходил.
В другой, чужой, незнакомый мне мир.
Иди, ведун, лиходей, вот она…
Дорога.
Предел
Много ходит сказаний средь люда простого и княжьего в сии темные времена. Про разное, про худое и доброе. Да только худого в разы больше стало на Руси, не продохнуть от бед, от напастей. И кажется порой, что отвернулись от детей своих пращуры, закрыли лики ладонями, дабы не смотреть на горе-беду.
Немало слухов гуляет по свету про умрунов, что погосты разоряют, про силы пагубные, про нечисть лютую, дикую, что развелась нынче по лесам да болотам, про напасти…
Но запомнилась одна сказка, что довелось слышать от погранцов у ночного костра, ее и поведаю. Уж больно странная сия быличка, даже для нашего темного мира странная.
Правда то аль кривда – неведомо, да только бают, будто в далеком лесу, мрачном и пустом, таком, что даже зверя да птицы не водится, коль смелый аль глупый человек забредет далеко и не сгинет, то… можно выйти на заветную поляну.
Стоит на той поляне в круг дюжина истуканов каменных, валунов, грубо отесанных. И коль долго, очень долго вглядываться в шершавую поверхность монолитов, то начнет казаться путнику, будто и не камни это вовсе, а люди.
Собрались в круг мужчины, женщины.
Замерли.
Ждут.
Знающие люди поговаривают, что это и есть те самые двенадцать ведунов-лиходеев, что мир на части изорвали. Ушли они добровольно в глубину камня, дабы не чинить больше бед случайных, не нести горя.
И не берет их ни время, ни мать – сыра земля, пока не придет к ним брат последний, единственный. Пока не войдет он в круг к остальным, не встанет рядом.
Так и застыли они вечными изваяниями, мхом поросшие.
Ждут.
Дождутся ли…
Еще один лист Ведающих ложится передо мной. Он пуст.
Беру перо.
Круг третий. Падаль
На камне, что когда-то, в незапамятные времена, возможно, служил основанием дозорной башни, а теперь оканчивал свой длинный век валуном у перекрестка, сидел человек.
Был он грязен и гол, дрожа как осиновый лист мелкой дрожью.
Его вид, жалкий и несчастный, все его худощавое скорченное тело и тихое, едва различимое поскуливание не могли бы вызвать ничего, кроме жалости. Но некому было приголубить, обогреть или
