дозорные, которым Яслав велел щедро отсыпать серебра полные ладони, были довольны жизнью. Оно и понятно: и награду получили, и живыми вернулись, такого страху натерпевшись.
Князь прошелся взад-вперед по опустевшей зале. Он отпустил всех служивых, оставив при себе лишь старика Яра. Вещий мудрец молчал, пристроившись в дальнем углу, ждал, что молвит князь.
Дождался.
– Не покидает меня тревога, – задумчиво заговорил князь, остановившись у резного окна, – что накликали мы беду небывалую. Беду такую, по сравнению с которой все вражьи войска, все иноземные чаклуны покажутся нам лишь веселой забавой…
Ничего не ответил мудрый Яр, прекрасно понимая, что от него не ждут голоса. Князь просто размышляет вслух.
– Я слушал рассказ дозорных и думал: а не послать ли мне вослед ведунам разъезд? – продолжал Яслав, заложив руки за спину и неспешно перекатываясь с пятки на носок. Скрипели дорогие алые сапоги тонкой кожи, пеняли на долю свою. – Почести воздать, наградить. Все же как-никак, а выполнили они свое обещание, уберегли Ладослав да и всю Русь от вторжения иноземного. Думал я, думал да и решил: ну его…
Он глянул через плечо на старика и закончил:
– Нечего судьбу за хвост дергать.
Вещий Яр лишь согласно кивнул.
Где-то наверху, под сводами залы, грохотал по крышам неугомонный ливень.
Глагол 5
Больше никогда, никогда, никогда
С этого пути нам не отступить.
Только никогда, никогда, никогда
Одиночеств нам не разделить.
Жаль, что никогда, никогда, никогда
Боль твою бинтом не перемотать.
Мне ли не знать, ах, мне ли не знать…
«Песня для Арчи», Ворожея отражений
– Ты снова такой, как прежде…
– Нет. Не совсем.
Темнота. Уютная, добрая. Родная. Какая бывает только в безлунную ночь, когда ты забираешься под теплую шкуру, или набитую соломой мешковину, или на печь, пышущую жаром. Устраиваешься, долго возишься… не ради удобства, а просто потому, что приятно копошиться. Словно обустраиваешь свой маленький мирок, ладный и тихий. Хорошая темнота.
Домашняя.
Мне трудно было вспомнить это ощущение дома. Так, лишь призраки далекого детства, осколки воспоминаний.
– Не спорь, любый. Такой. Я чувствую.
Женский голос, тихий и ласковый, течет в темноте. Баюкает.
Почему-то вспомнилось видение, давний морок, где я, находясь на грани гибели, спасая ту единственную, говорил во мраке с Лихом.
Тогда все было иначе, и все же…
– Пустота ушла, Лада. Я вновь способен чувствовать. И… я чувствую неизмеримую горечь. Я ошибся, ошибся страшно и необратимо. Во всем, родная, во всем, в чем только можно!
Кажется, я кричу, но темнота не пугается, темнота гладит меня нежной маленькой ладонью, безошибочно найдя во мраке щеку. Она шепчет, успокаивает:
– Все ошибаются, милый. Да и как было знать наперед, как обмануть недолю…
Я замолкаю надолго, пытаюсь справиться с тяжестью, сковавшей грудь. Я совсем не помню последних… дней? Лет? Будто в дурмане, в тумане я брел наугад и вернулся туда, где меня ждут. Но… ничего больше не будет прежним.
Мне тяжело, но мне надо знать.
– Расскажи мне. Расскажи мне все.
Темнота глубоко вздохнула, будто собираясь с духом, и, помедлив, заговорила.
Ведуны победили, одолели ворога, изничтожили темную рать, да только… Видать, у Лиха были свои задумки, всех она переиграла, всех объегорила. Кто знает, может, и тогда, много лет назад, именно одноглазая видениями да предзнаменованиями указала Ведающим, что делать, куда путь держать, но то мои домыслы, не более. А может, и просто усмотрела свою выгоду в Обряде…
Как бы то ни было, то, что творилось как оборонение супротив врага, сыграло против самого мира. Перекрутила Лихо предначертанное, исковеркала.
Ты, Неждан, был лишним. Но необходимым. Изначально на тебя все и завязала одноглазая, потому как не сладили бы сами дети Обряда, как было задумано, но и… Ты, ведун мой милый, стал той самой хворостинкой, сломавшей хребет мирозданию: слишком много стало лихой силы в одно время в одном месте, слишком сильно выкрутили вы руки самой судьбе, заставив плясать под вашу дудку долю и недолю, Быль и Небыль, и… мир не выдержал. Мир треснул.
Теперь, Неждан, живое и мертвое порознь встали. Царство Мары, Лес, оказался закрыт, отрезан. Некуда идти теперь усопшим, не забирают души-ведогони яги, не сводят через Пограничье на ту сторону…
Идут по земле слухи, ведун, плохие слухи, будто не упокаиваются более мертвецы, не находят вечный покой, а поднимаются нежитью злой, душегубами. И неважно теперь, верно ли погребли, все ли обряды соблюли, все едино… Оно и понятно: когда некуда ведогоню податься, то мечется он безумным духом, возвращается в пристанище былое.
Лес закрыт.
Говорят, уж не знаю кто, что даже самого Кощея, мужа Мары, прочь выбило назад, в мир живых. Да я, любый, и сама чую, что нет больше во мне связи с той стороной и что та безлицая, чья крупица во мне еще осталась, воет от горя, словно дитя, от матери оторванное.
И больно, и страшно.
Сколько прошло с той поры? Я и сама не знаю, Неждан. Мой домик, мой маленький островок… Здесь все дни сливаются в один. Просто однажды вернулся ты.
И остался.
А кругом – кругом теперь мертвяки вернувшиеся да нежить лютая. Ей нынче раздолье. Но беда – она, как водится, одна не ходит. Открывается сильнее дорога в мир Пагубе, повылазили злые люди. Все чаще на дорогах видят чернокнижников да ведьм: перестали таиться по темным оврагам да схронам лесным…
Князья русские меж собой ссоры разводят да свары, у каждого теперь своя правда, каждый думает, что лучше других знает, лучше ведает, как родные земли защитить от напасти. Пока лишь бранятся, да чует мое сердце: дай срок – и за топоры возьмутся.
Пустеют села, деревни, тянутся люди под защиту стен городских, крепостных да острожных, но толку чуть. Не остановят тяжелые засовы да частоколы дубовые ни смерть, ни черную волшбу.
Злые, древние чудища поднимаются…
Последние слова отозвались смутной тревогой. Мало что осталось в памяти с того поля, с битвы, а когда способность мыслить вновь вернулась ко мне, то пусто было навершие моего посоха. Пропал верный спутник, вечный укор на палке, друг костяной, Горын.
Потерял? Выбросил в беспамятстве?
И вспомнились отчего-то слова черепа далекие, случайно оброненные, про детей любимых…
Я слушал темноту, и внутри меня с каждым словом все холодело, но не тем льдом безразличия, что сковывал мою душу последнее время, а той
