странное щелканье, будто стрекотнул прямо над ухом сверчок. Один раз, другой.
Мотнув головой, сиятельный лорд не сразу сообразил, что происходит, но когда увидел…
Это было страшно, это было дико.
Это было…
Невозможно.
Не веря своим глазам, лорд смотрел, как ряды кавалерии вдруг потеряли скорость, смешались, стали кружить в сумбуре, быстро из боевого порядка превращаясь в свалку. Подобное он уже видел сегодня на рассвете, когда погибал его ланс. Только теперь Мстивой мог разглядеть это в красках, с точностью до деталей. Будто кто-то силой притянул лорда в самую гущу свары. Смотри, смотри!
Вот яростно скачущий, вставший в полный рост в стременах Шмра, громыхая доспехами, заносит свой замечательный клевец. И уже до одного из дикарей остается лишь добрый скачок лошади – и конец жалкому человечку, но вдруг щелкает знакомый сверчок, и опытный воин, сиятельный лорд, прошедший не одну битву, совершенно по-глупому закидывает на замахе руку за голову, да так, что тяжелый шип клевца по широкой дуге впивается прямо в область виска, аккурат под стык забрала. Неудачно настолько, что и нарочно захочешь, а не сделаешь. Да и откуда силе взяться такой, чтобы самому себе умудриться прорубить тяжелый кованый топхельм? А все же… клюв клевца почти до основания входит туда, в темноту шлема, брызжет густая темная кровь. И валится с коня тело, еще миг назад бывшее неистовым лордом Шмрой, а теперь лишь мертвая плоть в груде доспехов.
Злая ворожба?
Кажется, что вот-вот доскачут бешеные наемники, которые в запале еще не увидели гибели своего лорда, погребут под ударом копий и конскими крупами колдунов, но раз за разом щелкает сверчок, и боевые кони, привычные к любой рубке, вдруг становятся как вкопанные, пятятся, валятся под натиском следующей волны лошадей. Их топчут, топчут, давят кричащих от ужаса всадников, вбивая в суматохе в землю. Мстивой видит, как машет шестопером один из рутьеров, посылая тяжелый снаряд вперед, силясь достать проклятых ворожеев на расстоянии, и летит, летит вперед страшное оружие, но… в последний момент откуда ни возьмись выскакивает прямо на пути замешкавшийся рыцарь, пытающийся усмирить танцующего в испуге коня, и тяжелый шипастый наконечник входит тому прямо под ухо, сминая кольчугу, ломая череп. Тычут наездники Шмры копьями наугад, длинными древками норовя садануть в спокойные, безмятежные лица врагов, которые вот же, рядом, лишь мах руки – и достал… И вонзаются каленые наконечники в соседа по строю, в соратника, в друга.
Узкая кромка пустого поля, будто невидимая стена, призрачный ров, разделяет редкую цепочку странных людей от наседающей конницы, и ни одна булава, ни один кинжал не могут преодолеть это короткое расстояние. И земля перед этой стеной, уже вытоптанная и помятая, превращается в грязное бурое месиво.
Щелкает сверчок, щелкает. И все меньше остается в живых славных воинов покойного Шмры, и все больше из них следует в чертоги Вечного за своим лордом. Мстивой с тихим беспомощным ужасом понимает, что еще минута-другая – и от нескольких сотен тяжеловооруженных всадников не останется никого. Кажется, он кричал, чтобы трубили отход, но куда там…
Сзади на конную свалку уже напирала пехота Дюка Ливского.
Они не видели того, что происходит там, за десятками лошадей, а потому вполне справедливо полагали, будто идет уже яростная битва, в которой конница пытается выкружить невидимого врага, добить, смять. А там уже разойдутся разом в стороны наездники, освобождая место длинным пикам пехотинцев. И пойдет тогда привычная потеха. Но копейщики шли вперед, а рыцари все никак не могли разойтись, не давали простора для колючего строя. И вот уже первые острия длинных трехметровых копий, опущенных в боевой порядок, все ближе и ближе… Шарахнулся назад гнедой перепуганный конь, налетел на острый частокол, заржал жалобно, забился в агонии. Вот еще одна кобыла ломанулась в безумной скачке прочь от страшного побоища, вломилась в ряды копейщиков, начала беспорядочно лупить копытами. И еще, еще, будто кто рвал за стремена бедных животных, направляя их раз за разом на стальные жала своих же собратьев, и неслись кони назад, круша все на своем пути, не замечая вонзающихся в них наконечников.
Свалка разрасталась, в нее уже затянуло часть пехоты, а дальние ряды все напирали, толпились в непонимании, в испуге. Крики умирающих и раненых множились, наполняли всю округу. Затрубили горны, но не к отходу, как надеялся Мстивой, а к… залпу. И лишь сейчас толстый лорд осознал, что все это время не переставал хохотать молодой Дюк Ливский. Именно он с упоением отдавал приказ арбалетчикам разрядить свои страшные орудия туда, в редкую цепочку колдунов, нимало не заботясь о том, что изрядная доля болтов попадет в своих же. Раздались выкрики командиров, глухо щелкнули спусковые крюки, низко запели шмелями спускаемые жилы, и на миг воздух наполнился смертоносными снарядами. Казалось, что все отряды Миндовга тоже обезумели и лишь выполняли приказы.
И каждый нашел свою цель.
Те жалкие остатки конницы, что еще возились в первых рядах, силясь удержаться в седлах, смело разом. Тяжелые стрелы били нещадно, сбивая с коней, проламывая броню, шлемы, кольчуги и щиты. Но хуже было то, что залп ударил прямо в спины задним рядам пехоты, и те, кому посчастливилось выжить, в ужасе непонимания стали ломиться кто куда. А когда пикинеры поняли, что произошло, что их братьев по оружию расстреливают свои же, то часть из них в ярости кинулась назад, на уже пытавшихся зарядиться арбалетчиков.
Колдуны же, до которых каким-то чудом не достал ни один из болтов, все так же стояли редким рядком, и их, казалось, нимало не заботил тот ужас, что творился перед ними. Сотни и сотни мертвецов густым ковром уже покрывали поле буквально в нескольких шагах от них, но они лишь застыли в спокойствии.
На миг Мстивою послышалось, будто плывет над полем брани, над истошными криками и безумным хохотом Дюка тихий шепот, похожий то ли на заклятие, то ли на стих, какими любят услаждать слух господ барды. Слов было не разобрать, но вкрадчивые слова дурманили, наговаривали отдаться судьбе, покорно идти вперед.
Все-таки он был весьма волевым человеком, неказистый с виду лорд Мстивой, и через силу, почти теряя сознание, он прохрипел трубить отбой.
«Хорошо, что я не успел отправить своих рыцарей в этот ужас!» – отрешенно подумал он и, чувствуя, что не в силах больше сопротивляться шепоту, выхватил из ножен короткий кинжал и вонзил его себе в ладонь.
Боль была отрезвляющей.
Постепенно приходя в себя, не обращая внимания на суетящегося с перевязкой слугу, лорд
