будет крутиться сама, подхватывая поток и направляя его в нужное русло. Я не просто давал бонус, я создавал условие для роста, и это требовало куда больше маны, куда больше концентрации, куда более тонкого плетения.
Когда я работал над отцовским кольцом тогда, много месяцев назад я потратил на метку от силы десятую часть своего резерва, может, чуть больше, который тратил сейчас. Когда я закончил последний штрих на заколке Ург Варга, то почувствовал, что из меня будто выжали четверть или даже треть всей маны, что была в кольчуге. Я сидел, облокотившись на верстак, и чувствовал, как холодный воздух кузни обдувает мокрый лоб, как пальцы слегка подрагивают от напряжения, а в висках пульсирует тупая, ноющая боль: верный признак того, что я перерасходовал силы или позволил пройти через себя слишком большому и бурному потоку духа.
И тем не менее, даже несмотря на эту усталость, даже несмотря на дрожь в руках и головную боль, я чувствовал глухое, уверенное удовлетворение. Потому что я знал: оно того стоило. Эти артефакты не просто давали бонус — они учили. Надевая такой кулон, Скарлетт не просто становилась чуть лучшим ювелиром на час-другой, пока заряд не иссякнет. Она начинала быстрее схватывать, быстрее понимать, быстрее запоминать. Каждая ошибка, которую она совершала в процессе работы, откладывалась бы в её голове не как досадная помеха, а как урок, врезающийся в память с удвоенной силой. Каждый мой совет, каждый показ техники: всё это впитывалось бы в неё, как вода в сухую губку, не требуя повторений по десять раз. И это знание оставалось бы с ней навсегда, даже если она снимет кулон.
С Гракхом та же история. Наруч не сделает его великим кузнецом за один день, не превратит его лапу в инструмент божественной ковки, нет. Но каждый удар молота, каждый нагрев заготовки, каждая закалка клинка будет учить его чуть быстрее, чуть глубже, чем если бы он работал без артефакта. Его мышцы запомнят правильный угол, его глаза привыкнут различать оттенки каления металла, его чешуйчатые пальцы научатся чувствовать микроскопические дефекты в структуре стали: и всё это останется с ним навсегда. Артефакт не подменял талант, он ускорял его развитие.
И Ург Варг со своей заколкой… Полуорк, который никогда не учился резьбе у мастеров, который всё постигал сам, методом проб и ошибок, вырезая фигурку за фигуркой: он теперь получит не просто убранные с глаз волосы, а постоянный, молчаливый ускоритель его обучения, можно грубо сказать: репетитора. Каждый вечер, когда он будет сидеть у огня с куском дерева и ножом, его руки будут становиться чуть увереннее, его глаз — чуть точнее, его понимание формы и текстуры — чуть глубже. И через месяц, через год, через десять лет он оглянется назад и поймёт, что прошёл путь, на который без этого маленького кусочка бронзы и яшмы у него ушло бы в два, а то и в три, четыре раза больше времени.
В этом и была разница. Мои старые стихийные кольца работали как внешний источник силы: надел — ты сильнее, снял — ты практически прежний. Они были как оружие, которое берёшь в руку перед боем. А эти новые артефакты были как учитель, который стоит за спиной и тихо направляет твою руку, пока ты не научишься делать всё сам.
Я даже задумался на мгновение: а не переделать ли мне свои стихийные перстни по тому же принципу? Жар, хлад, земля, вода, ветер (всё, что сейчас давало мне прямой бонус к магии), что, если перенастроить их на обучаемость? Я представил, как каждый день, практикуя огонь, я бы учился быстрее, как каждая тренировка с водой давала бы мне в два раза больше опыта…
Дело было в том, что прямой бонус давал мне силу здесь и сейчас. Но если я сниму кольцо жара, мои способности к магии огня тут же катастрофически упадут. Без колец я чувствовал стихии гораздо слабее, как будто на уши надели толстые рукавицы. Но что-то всё же оставалось: тот опыт, что я накопил за месяцы тренировок, те знания, что я вычитал в книгах, та мышечная память магии, которая уже никуда не денется. Я не становился абсолютным нулём без колец, я просто терял свои усилители. А в боевой ситуации, в опасности, в моменте, когда нужно выдать максимум силы прямо сейчас, прямой бонус был критически важен. В общем, идея была заманчивой, но я пока отложил её на потом. Сейчас у меня было пока иных забот…
Я вручил подарки тем же вечером, когда мы сидели все дома после ужина. Аня была рядом, сидела на лавке у стены, поджав под себя ноги и закутавшись в тёплую шаль, и в её глазах плясали отблески светильников, пока она наблюдала за происходящим с лёгкой, понимающей улыбкой. Она знала, что я задумал (я рассказал ей о своей идее ещё когда только начинал плавить бронзу) и теперь ей явно было интересно увидеть реакцию.
Скарлетт, когда я протянул ей кулон на раскрытой ладони, сначала просто замерла. Её большие глаза расширились так, что стали похожи на два бронзовых блюдца. Она смотрела на рубин, на то, как в нём переливается свет, на каплевидную форму кулона, на тонкую цепочку, и губы её слегка приоткрылись, но она не произносила ни звука. Потом её маленькая, с короткими коготками ладошка медленно, почти благоговейно потянулась к украшению, и пальцы сомкнулись на цепочке с такой осторожностью, будто она брала не бронзу, а живую бабочку.
— Это… мне? — прошептала она, и голос её дрогнул.
— Тебе, — подтвердил я. — Носи. Он поможет тебе учиться быстрее. Ты и так схватываешь всё на лету, а с ним будешь просто молния.
Скарлетт поднесла кулон к груди, прижала его обеими руками, и на её лице расцвела такая улыбка, что, казалось, в кузне стало светлее. Она не пыталась скрыть радость, не пыталась сдержаться: хобгоблинша вообще была существом искренним, её эмоции всегда лежали на поверхности, как солнечные блики на воде. А потом она вдруг подалась вперёд и звонко чмокнула меня в щёку.
Я опешил. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки, и от него пахло чем-то травяным и чуть сладковатым: наверное, тем отваром из луговых цветов, которым Скарлетт иногда ополаскивала волосы. Я моргнул, не зная, как реагировать, а Аня за моей спиной тихо прыснула в кулак.
«А ведь этому она полюбим у неё набралась, больше не у кого…»
