себя. И еще раз – здесь, на опушке ее леса. Я заплатил. Всем нам придется.
Петир покрепче расставил ноги и зажмурился.
– Давай, друг. Подбрось монетку.
Рэйвин застыл, словно статуя.
– Подбрось ее, Рэйвин, – процедила Джеспир сквозь зубы.
Он не шевельнулся.
– Джес…
– Подбрось. Монету. – Она взглянула ему в глаза. – Ради Эмори.
Горло Рэйвина сжалось. Он взмахнул запястьем, и монета взвилась в воздух, отблескивая серым сиянием, пока крутилась.
Никто не моргал. Никто не дышал. Когда монета упала обратно в ладонь, Рэйвину показалось, что она стала куда тяжелее. Он глянул вниз и сжал пальцы, скрывая ее от остальных.
– Орел.
Петир судорожно выдохнул – как и Кошмар. Но Джеспир не шелохнулась. Она прищурилась, впиваясь взглядом в лицо брата:
– Ты лжешь.
– Я не лгу.
– Лжешь. Я всегда вижу. – Убежденность заострила ее черты. Она зашагала к стене деревьев. – Только в этот раз лучше бы ты этого не делал. Ты не единственный, кто готов на все ради Эмори.
Она сжала свой амулет в кулаке и, прежде чем Рэйвин успел протянуть руку, чтобы остановить ее, сунула его в дыру в ольхе.
Лес отозвался стоном. Ветер взвился вихрем, туман рванулся сквозь ветви. А потом деревья пришли в движение, открывая узкий проход в непроходимой ольховой чаще.
Проход для Джеспир.
Туман был таким густым, что Рэйвин едва различал ее силуэт. Джеспир втянула воздух, и туман скользнул в ее рот – она закашлялась и обернулась к брату:
– Ты со мной, брат?
Что-то внутри Рэйвина оборвалось.
– Я всегда с тобой.
Свет в ее карих глазах угас. Джеспир повернулась к узкой тропе между деревьев и побежала в ольховый лес.
Глава тридцать шестая. Элм
Элм старательно удерживал ладонь между лопаток Фарры Пайн. Это был уже пятый его танец на этом пиру, а Айони до сих пор не почтила большой зал своим присутствием.
Темой сегодняшнего пира стали времена года, и все придворные нарядились в костюмы, посвященные солнцестояниям – летнему и зимнему, – и равноденствиям – осеннему и весеннему. Колонны большого зала были увиты гирляндами из остролиста, и кровавые ягоды рябины пылали под арочными сводами между ними. Свечи плакали воском. Пьяные придворные посрывали со стен украшавшие их колокольчики, и теперь тонкий звон разносился по залу, создавая невероятную мешанину звуков с нестройным пением нетрезвых голосов и мелодией, которую наигрывал королевский оркестр. Это была помпезность, которую Элм мог бы и не перенести, если бы только не ждал появления Айони.
Он стучал в дверь выделенных ей покоев, но Айони там не оказалось. Так что он отправился на ее поиски в большой зал – только чтобы его закружило в бесконечном потоке придворных почестей и танцев.
Когда танец наконец завершился стремительным крещендо, замковый колокол пробил девять. Элм отпустил руку Фарры и, поблагодарив ее за танец легким поклоном, поспешил смешаться с толпой.
Чьи-то руки остановили его, захватив в плен полу его черного дублета. Когда Элм обернулся, перед ним оказались Аликс Лобернум и два его младших брата, с которыми Элм едва ли был знаком. Кто-то из них сунул ему в руки кубок. Осенние листья были вплетены в их кудри, как дань празднику осени.
– Ваше Высочество, – сказал Аликс, и на лице его отчетливо читалось, до какой степени он нетрезв. – Это всегда такое удовольствие – встретить вас.
Проводить время в компании Лобернума – наиболее далекое от удовольствия времяпрепровождение, какое Элм только мог представить.
– Аликс, – пробормотал он в свой кубок. – Наслаждаешься?
– До сестры мне далеко. – Аликс сделал шумный глоток из собственной чаши. – Вы с Иветт составили прекрасную пару во время танцев.
Элм улыбнулся в ответ, но эта улыбка не коснулась его глаз. Он и словом не обмолвился с Иветт Лобернум за все то время, что они танцевали. Он повел плечом, и рука Алекса соскользнула с его спины.
– Она не умолкает с самого нашего приезда, – ляпнул один из скудоумных младшеньких. – Не то чтобы она вообще часто молчала…
Мальчишка умолк на полуслове, словно подавился, и уставился на что-то поверх плеча Элма. Его братья, раскрыв рты, пялились туда же, так что Элм обернулся, любопытствуя, что до такой степени завладело их вниманием.
Там, в высоком арочном проеме, стояла Айони. Окруженная сиянием свечей, облаком шелка и ниспадающими гирляндами, она была словно сама Весна – богиня Равноденствия.
Ее волосы были зачесаны набок. Несколько прядок она заправила за уши, а остальные собрала сзади в свободный узел, скрепленный усыпанной жемчугом шпилькой. Прозрачные невесомые рукава ласкали плавные линии ее рук. А глубокий треугольный вырез платья открывал манящую ложбинку между ее грудей. Корсаж облегал ее, словно перчатка, спускаясь по тонкой талии к бедрам, где расходился ниспадающей лавандово-розовой юбкой.
Айони скользнула взглядом по залу мимо Элма – и тут же вернулась к нему. Уголки ее губ дернулись. Она взялась за подол юбки и присела в глубоком поклоне, демонстрируя еще откровеннее свое сногсшибательное декольте.
Элм провел рукой по затылку, сунул кубок обратно Аликсу и направился прямо к ней.
Она ждала его между колонн. Когда Элм протянул ей руку, Айони приняла ее, и то, что их связывало – эта нить, эта неутихающая боль, – вновь забилось.
– Ты опоздала, – сказал он, теребя в пальцах манжету ее рукава.
– Знаю. Я была в подземелье.
– Зачем? – Элм поднял взгляд, изучая ее лицо.
– Навестить отца. – Она отвела глаза. – Он жив. Обморожен, как и дядя Эрик, но жив. Я спросила, видел ли он меня в Равноденствие с Хаутом, знает ли, где может быть моя Карта Девы. Нет. Но он видел, как мы с Хаутом танцевали в ту ночь. Знал, что я слишком пьяна, чтобы остаться наедине с мужчиной, – и не сделал ничего. – Ее глаза затуманились, она словно смотрела куда-то, куда Элм не мог заглянуть. – Впрочем, чему я удивляюсь? Теперь, когда я знаю, что он сделал с Элспет, я со всей ясностью понимаю, что его страх обидеть Роуэна оказался сильнее, чем желание уберечь собственную дочь.
Элм поднес ее руку к губам.
– Мне жаль, Хоторн, – шепнул он, обдав теплым дыханием ее костяшки.
Ее взгляд прояснился.
– За нами наблюдают.
Так оно и было. Когда Элм оглянулся, половина присутствующих в большом зале натянула на лица привычное заученное выражение «смотрю, но не вижу – слушаю, но не слышу».
Он не стал утруждать себя дежурной улыбкой. Сыт был по горло всей этой помпезностью и наигранностью.
– Пусть смотрят, – сказал он, опуская руку Айони себе на грудь. – Потанцуй со мной, Хоторн.
