class="p1">– Разве ты не должен обхаживать дочерей Бландера?
– Именно этим я и планирую заняться. Одну в особенности, – голос Элма стал тише. – Прошу, потанцуй со мной.
– Хорошо, – согласилась она, но ее взгляд все еще был насторожен.
Ритм музыки был простым. Когда они вошли в линию танцующих, вторая рука Элма скользнула по бедру Айони и легла ей на поясницу, направляя в такт музыке.
– Залезь в мой карман, – шепнул он ей на ухо. – С левой стороны.
Легкий румянец коснулся ее щек. Она скользнула рукой в карман его туники. Вытащив оттуда Карту Кошмара, она тихонько хмыкнула:
– Вор.
– Даже больше, чем ты думаешь.
Они повернули, и ее юбка задела ногу Элма.
– Не хватятся ли ее в покоях Хаута?
– Вполне возможно. Хотя сомневаюсь, что кто-то решится постучать в мою дверь, требуя ее назад. Я наследник. Список тех, кто может меня порицать, заметно сократился.
– Эти желтые глаза… – Айони прижала Карту, которую держала между большим и указательным пальцами, к груди Элма. – Используй ее. Загляни в мою голову. Попробуй отыскать Карту Девы.
Он развернул ее, резко опустив в поддержке.
– Что, прямо здесь?
– А почему нет?
– Чтобы использовать Карту Кошмара, нужна сосредоточенность. А ты, в этом платье…
– Откуда тебе знать, что для этого нужно, если у твоего отца не было Карты Кошмара до самого Равноденствия?
Элм уклончиво улыбнулся – самыми краешками губ, – прокрутил Карту между ловкими пальцами и отточенным жестом умелого фокусника спрятал ее в рукав.
– Разве не существует двух Карт Кошмара?
На миг во взгляде Айони мелькнуло нечто – не тепло, но близко к тому.
– Чем больше времени я провожу с тобой, принц, тем, кажется, меньше тебя знаю.
– Это не то, к чему я стремлюсь, – сказал Элм, закружив ее прочь, чтобы тут же притянуть обратно к своей груди. – Я хочу, чтобы ты знала меня очень хорошо, Айони Хоторн. А это, если быть честным, довольно жуткое чувство. – Он снова опустил ее в поддержке, склонившись над ней и касаясь дыханием нежной кожи ее горла.
Щеки Айони округлились. Элму показалось, что она вот-вот улыбнется по-настоящему, он даже дыхание задержал в ожидании, но она моргнула – и ее лицо вновь стало безучастным, безупречным и непроницаемым, словно камень. Нечитаемое. Недосягаемое.
Элму до смерти надоела эта проклятая Карта Девы.
Музыка в суматохе завершилась, и Элм повел их прочь – за колонны, подальше от толпы. Он огляделся, но Стоун кишел придворными. Даже в садах и на лестницах толпились люди.
Он мог бы увести ее в свои покои или снова в погреб, в укромное место. Но по причине, которую он еще не был готов озвучить, Элм хотел, чтобы их видели вместе – чтобы люди привыкли к наследнику Бландера, склоняющемуся немного слишком близко к лицу Айони Хоторн. Так что он сунул руку в карман, достал Косу и коснулся ее трижды, сосредоточившись на оркестре и на одном коротком слове: «Громче».
Музыка взвилась, инструменты зазвучали с новой страстью.
– Чтобы нас никто не услышал.
Айони прислонилась к колонне. Осенний воздух ворвался из сада, зацепился за ее юбку.
– Будет больно, – спросила она, опустив взгляд на Карту Кошмара, – когда ты войдешь в мой разум?
– Нет. Я бы не принес ее, если бы это было так.
– Тогда давай. – Она закрыла глаза.
Элм трижды коснулся Карты Кошмара – и погрузился в волну ее соли. По пальцам можно было пересчитать все его попытки воспользоваться Картой Рэйвина, но ее магия походила на магию Косы достаточно для того, чтобы он разобрался, как направить ее вовне – в человека.
Ему не составило труда сосредоточиться на Айони.
Он толкнул соль в нее. И когда он заговорил, губы его не шевельнулись:
«Хоторн».
Айони вздрогнула.
– Должна ли я… – Ее губы резко сомкнулись. «Должна ли я думать о Равноденствии?»
«Да».
Айони глубоко вдохнула. Выдохнула. А потом пропала, и Элм видел теперь не ее саму, а ее разум. Ее воспоминания.
Он был Айони, и Айони стояла в тронном зале, глядя на возвышение. Король сидел на троне, а по правую руку от него – высокий, широкоплечий, несокрушенный – стоял Хаут.
– Ты оказал великую услугу своему королевству, Тирн, – сказал король, держа в левой руке пустой кубок, а в правой – Карту Кошмара. – Эта Карта была утеряна много лет. Назови цену – и я уплачу ее.
Чья-то рука стиснула локоть Айони. Она подняла глаза на отца, но его взгляд, полный жадного ожидания, был устремлен на короля. Он подвел ее ближе к возвышению.
– Это моя дочь, Айони. Она любезна… – Тирн вытолкнул ее вперед. – И не замужем.
Хаут напряженно застыл и метнул взгляд на отца. Но король ласкал пальцами Карту Кошмара так, что его ответ был очевиден, и Хаут скривился:
– Не очень-то она красива, не так ли?
Айони окаменела.
– Это поправимо, – пробормотал король. Он поднял глаза и обратился к Тирну так, словно Айони вовсе не существовало: – Я сам составлю контракт.
Воспоминания Айони смазались и понеслись вперед. Свет ударил в глаза, в ушах грянул гром аплодисментов. Она смотрела на большой зал, и все вокруг стояли, аплодируя.
– Сядь, – прошипел Хаут ей в ухо. – Дай им как следует разглядеть свою будущую королеву.
Элм чувствовал, как бешено колотится сердце Айони.
– Мне сказать что-нибудь? – улыбнулась она.
– Нет.
– А я бы хотела.
Зеленые глаза Хаута задержались на ее лице. Он выглядел озадаченным, выражение его лица застряло где-то между влечением и отвращением. Его ладонь легла на ее плечо, и он заставил ее сесть.
– Тебе не нужно вообще ничего говорить.
Разлили вино. Айони пила и приветствовала поздравляющих, подходивших к возвышению. С каждым человеком, с которым она говорила, с каждой ее улыбкой, смехом, хмыканьем – влечение в глазах Хаута таяло.
Было странно смотреть глазами пьяного человека, оставаясь трезвым. Кубок Айони наполнили уже восьмой раз, и в глазах у нее поплыло. Она уставилась в большой зал, покачиваясь на месте, и ее взгляд застыл на фигуре с другой стороны стола.
Элм. Она смотрела на Элма.
Он разговаривал с Джеспир, и его лицо скривилось в удивительно кислом выражении.
– Твой брат носит много черного, – сказала Айони слишком громко. – Для принца.
– Старая привычка Ринэлма, – пробормотал Хаут в свой кубок.
– Для чего ему это?
Хаут взглянул ей в глаза и ухмыльнулся:
– Чтобы скрывать кровь, которую я ему пустил.
Рот Айони приоткрылся. Хаут рассмеялся.
– Деревья, да он в порядке. – Самодовольство в его ухмылке стало глумливым. – Кому как не тебе это знать, ты весь вечер не сводила
