И он галопом уехал в сопровождении своего адъютанта и командира одного из батальонов навстречу своей судьбе.
Полк встретил его молчанием. Никто не двинулся с места по его зычной команде, тени солдат на горячей земле словно застыли. Затем один из них громко и пронзительно рассмеялся, а другой прицелился и выстрелил.
Десять минут спустя адъютант, из руки которого алым потоком лилась кровь, соскользнул с раненого коня на солнечной веранде Алекса и чуть слышно произнес: — Они застрелили его… и Моттишама тоже… и Холливелла, и Ривеса, и Чарли, и маленького Дженса. Они все мертвы. Сипаи Пэкера тоже взбунтовались. Они убили его. Я видел его тело, порубленное на куски. А старый Гарденен…
— Я знаю, — сказал Алекс, с поразительной быстротой накладывая повязку из оборванной занавески на его раздробленные руки и плечо. Повернув голову, он крикнул скакавшему во весь опор из конюшни к бунгало Ниязу: — Лунджорский пехотный тоже! Скачи к реке. Забери заряды из Оленьей башни. Там встретимся. Давай скорей!
Нияз поднял руку в знак согласия и резко развернул обратно свою неистовую лошадь, пока Алекс помогал адъютанту подняться обратно в седло.
— Если люди Маулсена восстали, значит артиллеристы уйдут, — проговорил Алекс, — скачите в резиденцию и скажите им, чтобы они вели женщин и детей через лощину в джунгли, немедленно! Вы в состоянии это сделать? Хорошо, Аладин, скачи с белым господином, быстро!
Сбежав по ступеням веранды, он поймал за уздечку своего коня.
— Куда вы? — чуть слышно спросил адъютант, пришпоривая своего раненого скакуна.
— На склад.
Нияз, проехав уже полпути до ворот, услышав слова Алекса, резко натянул поводья.
— В чем дело? — спросил Алекс, устремляясь на подъездную дорогу.
— Поеду с тобой, — сквозь зубы произнес Нияз, догнав его.
— Делай, как я тебе сказал! — дико на английском прокричал Алекс и ожег плеткой лошадь Нияза. Когда его быстрый Орел легко обогнал ее, он через плечо на местном наречии добавил: — Это приказ! Тебе надлежит его выполнять. Не подведи меня, брат!
Склад, небольшое, квадратное, ничем не примечательное здание из блеклого белого камня, находился в районе военного городка, окруженный высокой стеной и несколькими деревьями с густыми кронами. Вокруг него сновала визжащая толпа сипаев, увидев которую и услышав треск мушкетов, Алекс отскочил в заросли бамбука. Значит, кто-то удерживал склад. Он увидел розовощекое мальчишеское лицо, без головного убора и по рыжим волосам, ярко выделявшимся на фоне блекло-белого камня внутреннего ограждения, узнал молодого Эйтона, новобранца, не более месяца назад прибывшего из Англии. Второй лежал вниз лицом, ярдах в тридцати от ворот со стороны беснующейся толпы. Его мозги растеклись по горячей пыли в странно симметричный звездообразный рисунок.
Рядом с молодым Эйтоном появилось другое лицо — смуглое, бородатое, ярко сверкавшее белыми зубами. Раздался выстрел винтовки и в толпе упал еще один человек. Алексу удалось расслышать слова, назойливо повторяемые вопящей толпой: «Идите к нам. Не воюйте за тех, кто вас предал! Мы будем вашими братьями. Убейте инородцев и идите к нам!» Ответом на это был еще один выстрел, направленный в гущу толпы. Значит кое-кто оставался преданным своим хозяевам. Но бой был неравным, поскольку более пятидесяти человек вылезли за внешнюю стену, и ворота под тяжелыми ударами дюжины бревен начали поддаваться. Алекс понял, что надо уходить. Он ничего не смог бы сделать. Но он не сдвинулся с места. Он видел, как новобранец на мгновение появился на ограждении, внимательно взглянул на осаждающих и, уклоняясь от выстрелов, выбросил вверх руку, подавая какой-то сигнал. Алекс хорошо знал этот сигнал и, повернув коня, погнал его к низкой стене, расположенной ярдах в пятидесяти, перескочил ее и поскакал по открытой местности. Когда он уже миновал ее, услышал грохот и почувствовал сильный удар взрывной волны в спину.
— Отлично! — закричал Алекс, не сознавая, что кричит во весь голос. — Отличная работа!
Пришпорив коня, он миновал еще один открытый участок и, перескочив через стену европейского городка, оказался в саду капитана Бэттерсли.
Госпожа Бэттерсли, одна из пяти женщин, посчитавших переезд в резиденцию совершенно излишним, предпочла остаться в своем бунгало.
— Детям здесь гораздо лучше. Ну что вы, мои слуги их обожают! Я уверена, они жизнь отдадут за них, — заявила она. Это оказалось правдой. Ее няня, съежившись, лежала в обугленных кустах под верандой, и мертвая пыталась защитить маленькую неподвижную фигурку в белом платьице с голубым поясом, которую все еще прикрывали ее коченеющее тело и протянутые руки. А в помещении для прислуги за бунгало дородный дворецкий Фарид, тонконогий садовник, ординарец капитана Бэттерсли из браминов и дворник из низшей касты Бунаки погибли, сражаясь бок о бок, чтобы защитить трех маленьких мальчиков, до которых добрались лишь через трупы четырех человек, которые по собственной воле вступились за детей иностранцев.
Бунгало горело, и жар пламени смешивался с адским жаром солнца, высушивал немногие оставшиеся на клумбе растения. Клумбы являлись предметом особой гордости госпожи Бэттерсли, и она, впрочем, не всегда успешно, пыталась выращивать на них цветы, напоминавшие ей о доме — шпорник и резеду, анютины глазки, левкои и розы. Теперь от всего этого оставались только розы, поникшие на безжалостной жаре. Розовые кусты и сама госпожа Бэттерсли, лежавшая с выпученными глазами и открытым ртом среди увядших цветов, глядели в безразличное небо. Бело-розовый капот с оборками, который она носила, был сорван и на груди зияли кровавые раны. И прежде, чем она умерла, ее изнасиловали.
— Это значит, что базарные подонки и городская шваль уже присоединилась к мятежу, — подумал Алекс, зная, что ни один сипай не посмел бы сделать такого — это бы его осквернило.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что она мертва, но вид ее изуродованного тела заставил Алекса повернуть обратно, изменив свой план.
С первых же моментов, когда стали поступать вести о мятеже, он думал только об одном и видел перед собой лишь одно — худощавое, усталое, неустрашимое лицо Генри Лоуренса, который сказал: «Если это случится, я попрошу вас держать для меня западную дорогу».
А когда он узнал, что девяносто третий объявил о своем намерении идти в Дели, он испытал облегчение. Пусть идут в Дели, пусть идут куда угодно, но только не на восток, в Оуд.
«Если будет время, я думаю, смогу удержать Оуд, даже если поднимется вся остальная Индия; но нам нужно время! Прежде всего, время, но это как раз то, что Бог и правительство могут мне не предоставить. А час приближается, Алекс…»
