Но пока! Пока я все еще сильна, и люди вспомнили об этом. В том числе и благодаря тебе, Менив-Тан. Пусть это и едва не стоило тебе твоей замечательной жизни.
— После пробуждения я была как будто обугленной, пустой. Я боялась, что вы больше не откликнетесь, — призналась Таня.
— Хо-хо, дитя, да ты привязалась ко мне! Или… к своей избранности? — в глазах богини поселилось лукавство, и Таня замялась. — Ахаха, перестань! Ты человек, и это нормально. Вы все невероятно тщеславны, и в этом не уступаете богам. Заняв твоё тело, я вспомнила, почему мои дети так жаждут сохранить человечность. Эти острые чувства, и тщетность бытия, и хрупкость жизни… Это так приятно, Менив-Тан, что я едва удержалась, чтобы не высушить тебя до дна.
— Я должна была умереть! — Таня сжала кулаки, подалась вперёд. — Адриан говорил, что ваши пророки не выживают…
— Должна была, — кивнула Матерь. — Но я решила, что это скучно. И что за твою помощь я могу подарить тебе шанс на жизнь. Кроме того… Адриан так трогательно молился и так отчаянно пытался тебя спасти, что я не смогла остаться равнодушной.
Сердце замерло от невыносимой нежности. Таня прерывисто вздохнула, чтобы унять тянущую боль в груди.
— Адриан пытался меня спасти?
— О, изо всех сил, — улыбнулась богиня. — Он совершал совершенно глупые действия, но порыв его души долетел даже до меня и перепугал мне небесных мотыльков. Так что я сохранила тебе жизнь, Менив-Тан.
— Да, но только… моя татуировка, — Таня вытянула руку. — Она больше не работает.
Великая Матерь приблизилась. Голова её была размером с дом, красные чешуйки переливались, и в каждой кружились звезды. Она вглядывалась в тоненькую человеческую руку, будто увидела там что-то интересное.
— Ты что же, думаешь, это обычный рисунок? — наконец выдохнула она вместе с парочкой туманностей. — Да, твой дар истощен и навряд ли когда-то восстановится, но эти лилии — знак твоей принадлежности ко мне, как и твоё имя, Менив-Тан. Пророками не становятся на полставки, ими остаются до конца жизни.
Радость осветила Таню изнутри, как первый луч солнца после долгой зимы. Великая Матерь не отвернулась, не забыла её, не бросила, хотя пророчество — всегда смертный приговор. Сердце дрогнуло, болезненно сжалось, а потом расправилось, наполнившись тёплым, почти детским счастьем. Мир снова обрел смысл. Пусть её избранность принесёт боль и страх, но сейчас она знала: Великая Матерь смотрит в её сердце.
— Спасибо…
— Но это не всё, дитя. Ты пророчица, а значит, тебя ждут великие дела. Денри уже сделал тебе своё предложение? О, он сочинял текст несколько ночей, предугадывая твоё возмущение, и всё равно всё испортил. Готова поспорить, он мямлил, как новорожденный дракончик.
Таня усмехнулась.
— Скорее уж строил из себя не пойми что, — сказала она.
— Он научится, дай ему время. И он станет гораздо лучшим правителем, если рядом с ним будешь ты. Это мой второй подарок: твое богоподобие. Люди будут любить тебя. Они поставят тебе золотой трон в моем храме, оденут тебя в драгоценные камни и будут ловить каждое твое слово. Конечно, я иногда буду тебе приоткрывать завесу будущего, но ты сможешь нести людям любое слово, и оно станет истиной.
Великая Матерь взирала на своего человечка с видом благосклонного покровительства, весьма довольная ею и собой. И Таня сжималась под взглядом глаз, в зрачках которых рождались и умирали галактики. От божественного подарка стало дурно. Она представила, как человеческое поклонение превращается в удавку на шее, а храм — в золотую клетку, и отчаяние сжало горло ледяными пальцами.
— Тебе что-то не нравится? — с подозрением протянула Великая Матерь.
Храбрость крошилась под гневным взглядом божества, но Таня, дрожа и обмирая, подняла голову. Благоговейный трепет рождался в глубине сердца, такой сильный, что от него мутило, но Таня всё равно стояла, стиснув зубы и сжав кулаки. Ей нельзя было отступить, потому что на кону было слишком много.
— Спасибо, Великая Матерь, за такую честь, но…
— Ох уж это человеческое «но»! Я завещаю заповедь, где запрещу использовать это треклятое «но»!
— Матерь, заповеди — удел милосердных богов, — Таня нашла в себе силы растянуть губы в улыбке. — А удел простых девчонок, как я, — безызвестность и свобода.
Драконица сузила огненные глаза.
— Так вот чего ты хочешь? Остаться никому неизвестной?
— Да, — Таня пожала плечами. — Найти Адриана. Увидеть мир. Пожить, посмеяться, мёрзнуть и изнывать от жары. И умереть там, где никто не вспомнит, кто я. И не остаться в некрополе под храмом, где на меня будут давить тонны камней.
Великая Матерь некоторое время изучала её, как будто подозревала, что она издевается. Таня не торопилась. Страшное божественное давление стало выносимым, и больше не хотелось упасть на колени и разрыдаться.
— Я готова подарить тебе свободу, которую ты так жаждешь, так и быть, — медленно проговорила драконица. — Но!
— Но? — с улыбкой переспросила Таня.
— Но если ты доверишься мне. И Адриану. Это будет непросто, Менив-Тан, но решать тебе. Сможешь, и я подарю тебе свободу.
И Великая Матерь приблизилась к ней, чтобы выставить своё последнее требование.
* * *
— Менив? Ты слышишь меня?
Комната вернулась, а вместе с ней запах чистящего средства, которым протирали сегодня столы, и луч солнца, безжалостно бьющий в высокий окна, и голос Денри. Он стоял напротив, протянув руку, и чего-то ждал.
— Выйди с нами на балкон. Посмотри. Эти люди — они ждут только тебя. Ждут, что ты станешь их путеводной звездой.
Он говорил, а Тане казалось, что воздух вокруг сгустился, сделался вязким, как мед. Каждое слово Великой Матери отдавалось внутри глухим эхом, и от него дрожали руки. Это было… неправильно. Глупо. Безумно. Таня снова повторила себе, что не станет, что у неё ещё есть время. Можно найти иной путь, отвернуться, сбежать, забыть. Но всё это было ложью, которую она тщетно пыталась скормить себе, как горькое лекарство. Потому что правда была в другом: ослушайся она, и её жизнь превратится в черно-золотую гравюру, дорогую и холодную. Отступить значило навсегда лишиться свободы, оставшись в клетке своего предназначения на радость Денри, Марго, народа… Даже Великой Матери. И сама мысль об этом казалась невыносимой, ужасала Таню до самых глубин её существа. Только страх, липкий, мерзкий, казался последней преградой между ней и чем-то невозможным — острым, прекрасным, чуждым. И Таня вдруг поняла: не решиться страшнее.
Она сделала шаг и вложила руку в ладонь Денри. Марго взяла её за другую руку, и втроём они вышли из тёплой комнаты на продуваемый всеми ветрами балкон.
Ветер, холодный, влажный, уже
