— Нет, — покачал головой Аргел Тал. — Это дело не Аврелиана. Это работа Эреба и Кор Фаэрона. От их интриг дурно пахнет. Лоргар — золотая душа, создание света. Эти козни растут из амбиций более мелких и темных людей. Примарх, да пребудет с ним благословение, любит этого злобного негодяя. Он пригрел гадюку на своей груди и называет ее отцом.
— Тебе не подобает так отзываться о магистре веры.
— Магистр!.. — Аргел Тал расхохотался. — Кор Фаэрон? «Магистр веры»? Он покрывается титулами, словно кинжал ядом. Нет, я действительно слишком долго был вдали от легиона, если теперь Кор Фаэрон стал всеобщим любимцем. Ксафен, да ведь ты и сам его ненавидел. Нечистая душа. Фальшивый Астартес. Это твои собственные слова, брат.
Ксафен наконец потупился, не желая или не в силах выносить прямой взгляд Аргел Тала. Ничто так не вредит общению, как стыд.
— Времена меняются, — заметил капеллан.
— Да, похоже, — Аргел Тал сжал кулаки, стараясь облегчить боль в костях. Это не помогло. Суставы продолжали ныть. — Ладно, заканчивай. Мне еще предстоит привести мир к Согласию.
— Если позволишь, я и сам хотел бы задать тебе вопрос.
— Спрашивай, — согласился Аргел Тал. — Я отвечу.
— Кирена, — заговорил Ксафен. — Она снова подверглась омоложению.
— Не смотри на меня так сердито и не обвиняй ее в тщеславии. Астропатический приказ не так давно пришел от самого примарха. Он все еще питает к ней глубокое уважение и выразил желание, чтобы она прошла очередной цикл процедур.
Ксафен кивнул:
— Как Аквилон?
Выражение лица Аргел Тала осталось непроницаемым.
— Как и раньше. Он ничего не знает и подозревает еще меньше. Его послания Императору никогда не выходили за пределы флотилии.
— А моя защита?
— Все так же действенна.
— Ты проверял сам? — Капеллан знал, что его брат считает некоторые методы неприятными. — Необходимо, чтобы ты лично в этом убедился.
— Я так и сделал, — сказал Аргел Тал. — И ничего не изменилось, выбрось это из головы.
— Тогда я спокоен. Тем не менее я обновлю заклинания сегодня ночью.
Он подошел к письменному столу и отстегнул с пояса висевшую на цепи огромную книгу. Неторопливо и бережно он стал перелистывать страницы толстого, переплетенного в кожу фолианта — страницы, исписанные красивым почерком, содержащие математические вычисления, астрологические диаграммы, певучие заклинания и ритуальные формулы.
Аргел Талу мучительно хотелось подойти ближе и прочесть секреты, почерпнутые из мыслей примарха. Правду сказать, Лоргар щедро делился своими мыслями с братством капелланов легиона.
— Ты многое добавил в книгу, — заметил он.
— Да, верно. Каждый месяц мы получаем новые главы и строфы священного труда. Разум примарха пылает идеями и идеалами, и мы удостоены чести узнавать о них первыми.
В архивах Тысяча триста первой никогда не хранились цифровые копии записей Лоргара, поскольку оттуда информация могла попасть не к тем, кому она предназначалась. Вместо этого каждый капеллан Зубчатого Солнца носил личную копию, пристегнутую цепью к поясу доспехов. Эти книги постоянно пополнялись по мере разрастания Слова и использовались для проповедей на тайных церемониях. Аргел Тал взял копию «Книги Лоргара» с трупа Сар Фарета и сжег ее на поле боя; совершив вынужденное святотатство, он исключил возможность попадания книги в случайные руки.
Капеллан медленно набрал воздуха.
— Ты прав, Аргел Тал. Я отсутствовал слишком долго. Я вынужден был манипулировать туго соображающими работягами из Четвертого легиона, тогда как на самом деле больше всего хотел бы оставаться здесь, с моими братьями, и проповедовать развивающееся Слово Лоргара.
— Извинения приняты, — ответил Алый Повелитель. — И у тебя есть еще тридцать восемь минут до начала высадки. Увидимся на палубе перед «Восходящим солнцем».
Ксафен просмотрел столбцы информации, разворачивающиеся перед глазными линзами.
— Есть приказ, санкционирующий в сегодняшней операции присутствие летописцев в зоне боевых действий. Здесь какая-то ошибка. Я знаю, ты никогда не позволил бы ничего подобного.
Аргел Тал проворчал что-то невразумительное и направился к выходу.
— Подожди.
Аргел Тал остановился у самой двери:
— Да?
— Брат, подумай о том, что должно произойти. Сосредоточься на том, что события все стремительнее приближают нас к неизбежному восстанию. Ты ничего не ощущаешь? Никаких изменений?
Руки магистра ордена пронзил особенно сильный приступ боли, как будто в суставы насыпали битого стекла. Сам не зная почему, он решил солгать.
— Нет, брат. Ничего. А ты?
Ксафен улыбнулся.
Война против другой человеческой цивилизации никогда не сулила ничего хорошего, и каждый раз, когда в этом возникала необходимость, Аргел Тал испытывал отвращение.
Это были аморальные войны, и вели их с горечью от сознания обреченности каждой личности, которая восставала против Империума. Алого Повелителя расстраивал не тот факт, что противник осмеливался оказать сопротивление, не расход боеприпасов и не проявленная стойкость защитников, которую он мог бы уважать. Все это печалило его, но настоящие шрамы в душе оставляла необходимость растрачивать жизни и упущенные возможности.
В прошлом он пытался поднять этот вопрос в беседах с Ксафеном. Но капеллан с присущей ему откровенностью прочел лекцию об их праведном деле и трагической необходимости сокрушать эти цивилизации. Эти дискуссии не принесли Аргел Талу ничего нового. Подобные рассуждения с Даготалом или Малнором приводили к тем же результатам, как и единственный разговор с Торгалом. Учреждение Гал Ворбак ликвидировало все звания, кроме звания самого Аргел Тала, и все воины были равны под командованием магистра ордена. Бывший сержант штурмового отделения изо всех сил старался понять, что пытается втолковать ему Аргел Тал.
— Но ведь они заблуждаются, — сказал Торгал.
— Я знаю, что они не правы. В этом-то и заключается трагичность ситуации. Мы несем просвещение путем объединения с миром прародителей человечества. Мы приносим надежду, прогресс, силу и мир, обеспеченный непобедимой мощью. Но они все равно сопротивляются. Мне жаль, что ответом слишком часто становится истребление. Я сожалею об их невежестве, но восхищаюсь тем, что ради своего образа жизни они согласны умереть.
— Их поведение не заслуживает восхищения. Это идиотизм. Они скорее умрут в своем невежестве, чем согласятся на перемены.
— Я и не говорил, что это разумно. Я сказал, что мне жаль уничтожать все живое на планете из-за невежества.
Торгал задумался над его словами, но ненадолго.
— Но они заблуждаются, — повторил он.
— Мы тоже когда-то заблуждались. — В подтверждение своих слов магистр ордена поднял закованный в броню кулак: когда-то он был серым, а теперь стал алым. — Мы заблуждались, преклоняясь перед Императором.
Торгал тряхнул головой:
— Мы заблуждались, но мы исправились и не погибли. Я не вижу причин для твоей печали, брат.
— А вдруг мы смогли бы их убедить? Вдруг это наша вина, что нам не хватает слов, чтобы склонить их на нашу сторону? Мы уничтожаем представителей своей собственной расы.
— Мы выбраковываем стадо.
— Забудь все, что я наговорил, — сказал в заключение магистр ордена. — Ты, разумеется, прав.
Но Торгал на этом не успокоился:
— Не скорби об идиотах, брат. Им была предложена истина, но они отказались. Если бы мы предпочли уничтожение истине, тогда мы заслужили бы свою судьбу, как эти глупцы заслужили свою долю.
Больше Аргел Тал не делал таких попыток. В самые мрачные моменты его терзала предательская и недостойная мысль: насколько безоговорочная вера его братьев исходит от сердца, а насколько обусловлена действием геносемени? Сколько душ он лично обрек на разрушение, безмолвно побуждаемый к кровопролитию колдовской генетикой?
На некоторые вопросы он не находил ответов.
Аргел Тал не хотел тревожить своими проблемами Кирену, исповедующую сотни Астартес и солдат Эухарского полка, и единственный раз, когда он заговорил о своих сомнениях, его собеседником стал именно тот, кого Аргел Тал должен был опасаться.
Аквилон понял.
Он все понял, потому что и сам испытывал подобные чувства, и разделял едва заметное сожаление Аргел Тала о необходимости уничтожать целые империи только из-за того, что их правители оказались слепы к реальности Галактики.
Последний мир, приговоренный к уничтожению, его обитатели называли Калис, а в Тысяча триста первой экспедиционной флотилии ему присвоили обозначение Тысяча триста один — двадцать. Полномасштабное вторжение готовилось уже тогда, когда примитивная орбитальная оборона рухнула и, пылая, упала в атмосферу.
